Грэм Джойс
Курение мака

OCR Paco & spellchek Busya http://lib.aldebaran.ru
«Грэм Джойс «Курение мака», Серия «NEW AZbookA»»: Азбука‑классика; Санкт‑Петербург; 2004

Аннотация 

В бескомпромиссном, галлюцинаторно‑ярком романе «Курение мака» Грэм Джойс рассказывает историю английского электрика, который получает из МИДа сообщение о том, что его студентка‑дочь задержана в Таиланде с грузом опиума. Отправляясь ей на выручку в компании приятеля по викторине типа «Что, где, когда» и своего старшего сына, христианского фундаменталиста, он оказывается в самом центре «золотого треугольника» наркоторговли и вынужден противостоять как «опиумным генералам», так и складывавшейся веками системе народных верований, вступить в смертельную схватку за жизнь и душу своей дочери с таиландскими наркобаронами и самим Духом Опиума.

Грэм Джойс

Курение мака

Graham Joyce Smoking Poppy
© 2001 by Graham Joyce
All Tights reserved First published by Victor Gollancz, imprint of the Orion Publishing Group Ltd., in 2001
Перевод с английского ВЕРЫ ЯХОНТОВОЙ

Выражаю искреннюю признательность моим проводникам в джунглях – Бхану и Кокосу, спутникам по маршруту 1 – Питеру Макбейну, Тиму Батлеру (отлично ныряешь, Тим), Иветт Жиль, Нейлу и Грейму Мак Фаркуар и Клэр Троттер.

Благодарю за помощь Луиджи Бономи, Джейсона Кауфмана и Джорджа Лукаса.
Спасибо Саре Ренн за материалы по Таиланду и Бригу Итону за превосходный дизайн.
Я признателен моим студентам из университета Трента, Ноттингем.
И конечно, тебе, Сюзанна.

1

О, как я хотел вернуть Чарли!
Ребенок рождается с открытым «родничком» на макушке. В него свободно струится твоя мерцающая, расплавленная любовь, которая со временем неспешно затягивает отверстие подобием кости. Но в первые недели жизни младенца тебя опьяняет необыкновенный аромат его головки. Стойкое химическое соединение. Дар райских садов. Ты надышаться им не можешь и наслаждаешься, лишь баюкая дитя на руках.
После первого года жизни ребенка его аромат слабеет, но полностью не выветривается. И ты продолжаешь обнимать дитя крепко. Каждый раз, подхватывая дочку на руки, ты вдыхаешь запах ее волос, лишь бы еще раз уловить это дуновение свыше. И так продолжается, когда ей исполнилось шесть лет. Даже одиннадцать. И хотя в возрасте между двенадцатью и пятнадцатью дочь отталкивает твои родительские объятия, но все‑таки она ищет твоей поддержки в минуты усталости, обид, огорчений. Потом, когда ей будет семнадцать, может показаться, что она вновь потянется к тебе, находя в твоем обществе отдых, не страшась ласки. И ты вновь чувствуешь этот запах. Этот заботливо хранимый в ее головке аромат застывшей любви. Он и поныне там.
Там он и в октябрьский день, с вихрем поднятых ветром золотых листьев, когда ты, обняв дочь, целуешь ее на прощание и она уходит навстречу собственной жизни.
Но как я хотел, чтобы она вернулась. Моя Чарли. Пусть хотя бы на две минуты. Лишь бы успеть обнять ее, вдохнуть запах волос и удостовериться, что у нее все в порядке. Но я не мог. Не мог, потому что ее держали в вонючей тайской тюрьме. И от этого мне хотелось выть, как собаке.

Когда Шейла позвонила мне и сказала, что Чарли нашлась в каком‑то Чиангмае, я корпел над сборкой платяного шкафа. Мебельный набор состоял из доброй сотни деталей, не считая винтиков, маленького тюбика с клеем и схемы на китайском в придачу. Ни инструкций, ни чертежей – просто рисунки и стрелы, как у лучников при Азенкуре. Я ничего не мог сообразить.
– Ты слушаешь? – спросила Шейла.
– А что я, по‑твоему, делаю? – Я слушал. Я держал в руках схему с картинками, клей, дощечки Р и Q, а телефонную трубку прижимал к плечу подбородком. Я слушал.
Тогда и Шейла надолго замолчала, а на меня накатил такой мрак, такая злость и тоска, что я швырнул детали Р и Q обратно в коробку и запустил в стену тюбиком с клеем.
– Что у тебя там? – полюбопытствовала Шейла.
– Телефон уронил.
– Заедешь?
Я совсем не хотел заезжать к ней, видеть ее. Последние три месяца мне это удавалось.
– Да. – Мне показалось, что на другом конце линии она всхлипнула. – По крайней мере, – сказал я, – Чарли жива.
Мы встретились, и это было ужасно. Просто ужасно. После того как мы поговорили о Чарли и о том, что можно предпринять, нам уже нечего было сказать друг другу, и некоторое время Шейла тяжело вздыхала. Я был совершенно подавлен.
Я взглянул на часы: мне надо было успеть в «Клипер» к восьми. В «Клипере» по вечерам собираются «знатоки», а я член команды.
– Мог бы так не спешить, – сказала Шейла, поднимаясь.
– Да как‑то нет никакого желания встречаться с твоим как его?
Я знаю имя этого нахала, но делаю вид, что не знаю. В действительности же меня не заботит; встречу я его или нет.
– Он ко мне не заходит, Дэнни. Я говорила тебе, что не разрешаю ему сюда являться.
– Прекрасно, – сказал я, – но я должен идти. Завтра утром позвоню тому парню из МИДа, потом поговорим.
Я провел усами по ее розовой щеке, и она снова вздохнула.
– Чиангмай?
Мне стало легче, едва я добрался до «Клипера».

После первого раунда викторины устраивается короткая передышка. Это досадная потеря времени: двадцать минут болтовни. Нужно отметить, что наша команда – хотя мы играем вместе уже несколько лет – не сложилась, строго говоря, в настоящую «боевую дружину».
В команде должно быть трое‑четверо игроков, и наша подбиралась на скорую руку в самом начале всей этой затеи.
Довольно часто мы выигрывали, но иногда давали отыграться и нашим соперникам. Среди других участников были задиристые преподаватели из колледжа, которые сердито перешептывались у камелька, компания симпатичных лесбиянок и кучка инженеров, больших любителей по части пива. Все мы давно перезнакомились между собой; но каждый вторник состязание проходило по‑разному. Впрочем, как я уже сказал, в игре предусмотрены двадцатиминутные паузы, когда мы волей‑неволей вынуждены коротать время в пустой болтовне, а Мик Уильямс всегда начинает беседу с вопроса, как у меня выдался сегодняшний денек.
– Ну, Дэнни, как у тебя выдался сегодняшний денек?
– Да неплохо.
Я всегда так отвечаю, а потом перевожу разговор на Симпатичных Лесбиянок или на Любителей Очага – не затем, чтобы не касаться личного, а чтобы не трепаться на отвлеченные темы. В любом случае вряд ли я вздумаю доводить до сведения Мика, что сегодня моей бывшей жене в мой бывший дом позвонили из Министерства иностранных дел сообщить, что наша дочь арестована в городе Чиангмай  за контрабанду наркотиков и что, по всей вероятности, ей грозит смертная казнь. Я не собирался обрушивать эту новость на головы всей нашей честной компании. К тому же Мику Уильямсу даже не было известно, есть ли у меня дочь или, если на то пошло, сын, о котором я тоже ни разу не упоминал.
Обычно Мик Уильямс, проворчав что‑то в ответ, отхлебывает глоток темного пива и, повернувшись к Иззи, задает ей тот же вопрос. Будучи не намного словоохотливей, чем я, Иззи, однако, способна голыми руками удержать кастрюлю с кипятком, пока не начнется второй тур. Но в тот вечер Мик пребывал в каком‑то ином настроении, и, вместо того чтобы перебраться к Иззи, он слизнул густую пену с верхней губы и взглянул на меня:
– Неплохо? Знаешь, Дэн, три года кряду все у тебя «неплохо». Не надоело?
Иззи фыркнула и допила свой джин с тоником. Я ответил коротким смешком, но Мик не улыбался.
– Я не шучу, – сказал он. – Три года я тебя спрашиваю, какой у тебя выдался денек, и три года ты отвечаешь мне одно и то же. Я рассказываю тебе о своей жизни. Иззи рассказывает нам о своей. Но ты… ты никогда ничем не делишься.
Он наклонился ко мне, пригнув бычью шею над столом с пустыми стаканами. На лбу у него подрагивала жилка. Улыбка у меня на губах застыла.
– Ты скупец, – сказал он. – Скряга. Слова от тебя не дождешься.
Я взглянул на Иззи, ожидая от нее поддержки, но она, по‑видимому, была на его стороне.
– Молодец! – отчеканила она своим звонким голосом. – Выведи его на чистую воду.
И тут я взорвался. Больше всего меня задело последнее замечание Иззи. Старая подслеповатая дева, с внушительным бюстом и волосами, собранными в пучок, Иззи читала лекции в городском университете. Нейлоновый анорак, твидовая юбка, шерстяные чулки. Каким образом она совмещала все это с академической карьерой, было загадкой и для Мика, и для меня. По вторникам она неизменно появлялась к началу игры слегка под хмельком и после нескольких порций джина к тому времени, когда наставала пора уходить, успевала порядочно перебрать. Я мог бы сказать что‑нибудь ехидное по поводу ее пристрастия к джину, но промолчал.
– Еще по одной?
– Нет, – сказал Мик, выхватывая стаканы у меня из рук. – Это раунд нашей Иззи. А ты так легко не выкрутишься.
Иззи уловила намек, и, после того как она ушла в бар, Мик придвинул свой нос прямо к моему и объявил:
– Слушай, у тебя на лбу…
– Что?
Он приткнулся так близко, что я ощущал на своем лице теплый воздух из его раздувающихся ноздрей. Он постучал пальцем между бровями, точно над переносицей.
– Глубокие морщины у тебя на лбу. Вот что. Ты озабочен до смерти. А теперь позволь мне спросить: каким у тебя выдался сегодняшний день?
Я смутился. Лицо Мика, увенчанное растрепанными белокурыми локонами, которые подходили скорее херувиму, чем любителю «боев без правил», маячило настолько близко, что расплывалось у меня в глазах. Его светлые голубые глаза смотрели не мигая. Я мог бы выпалить все разом – и про Чарли, и про Чиангмай, и про МИД. Но я даже не был уверен, симпатичен ли мне Мик Уильямс, не говоря уж о том, что мне совсем не улыбалась перспектива выкладывать перед ним обстоятельства моей жизни. Если уж на то пошло, я знал о нем не больше, чем он обо мне, хотя он и любил поболтать, – в отличие от меня.
Торговец переспелыми фруктами и овощами на Лестерском рынке, он был бахвалом и задирой, но за его светлыми ресницами, вечно красным лицом и прищуренными глазками скрывался живой, проницательный ум. По четвергам мы с ним играли в бильярд, хотя я не считал его своим другом – слишком он был шумлив и бесцеремонен.
Он сверлил меня взглядом, ожидая ответа. Я глубоко засунул руку в карман и нащупал скомканный листок бумаги.
– Ладно, – сказал я, разглаживая на столе «мебельную инструкцию». – Я потратил целый день, пытаясь собрать эту штуку, и, если ты сумеешь разобраться в этой писанине, значит, голова у тебя варит лучше.
Мик взял инструкцию и начал придирчиво ее рассматривать. Поворачивая бумажку, он пару раз дернул носом, будто это могло чем‑то помочь. Иззи вернулась с выпивкой.
– Это что за чертовщина? – поинтересовалась она, ставя стаканы на стол.
– Тест на профпригодность, – сообщил Мик.
– Схема сборки шкафа, – пояснил я.
– Ну и жуть. Черт ногу сломит, – заметила Иззи. Она привыкла учить латыни и древнегреческому языку студентов со стальными кольцами в носу и в губах.
– Сделано в Таиланде, – сказал Мик, прочитав мелкий шрифт надписи в конце диаграммы.
– Это надо же, – сказал я.
– А в чем дело? – На этот вопрос мне не пришлось отвечать, поскольку перерыв закончился и мы опять занялись викториной.
Ноздри Мика снова дрогнули. Хотя я и делал вид, что изучаю список вопросов, я чувствовал, как он за мной наблюдает.
– Со мной такие шутки не пройдут, – буркнул он, прежде чем вопрос номер один заставил игроков пустить по нему стрелы своей эрудиции.
Я не поднимал голову от списка.

2

На следующий день я позвонил в МИД по номеру, который дала мне Шейла, и попросил мистера Фаркуар‑Томпсона к телефону. Мне было не слишком удобно: приходилось вести разговор из дома клиентки. Я менял проводку в доме у одной дамы (да, по профессии я электрик) и, поскольку счет на моем мобильнике не был вовремя оплачен, попросил разрешения воспользоваться ее телефоном. Отклонив предложение заплатить за разговор, она выбрала альтернативную форму расчета и, стоя рядом со мной, все время теребила пуговицу на воротничке своей блузы.
Фаркуар‑Томпсону требовалось ознакомиться с делом Чарли. Сначала мне показалось, что он вообще не знает, о ком я ему толкую. Зато потом, вернувшись, он заговорил о деле Чарли с удивительной осведомленностью. Я пытался выудить как можно больше информации, не слишком посвящая в свои дела хозяйку дома, стоявшую рядом. На протяжении всего разговора я испытывал сильное искушение заорать: «Да где же, черт побери, этот Чиангмай? Когда следующий рейс?»
– Мы можем добиться для вас свидания, – бубнил Фаркуар‑Томпсон, – и договориться о передачах.
– Это все?
– У нее есть адвокат, но я обязан известить вас, что дело достаточно ясное. Ее задержали с большой партией наркотика. Как это у них называется – «мул»? Или «муравей»? Мы прилагаем массу усилий, добиваясь от тайских властей решительного запрета на производство наркотиков, а они, в свою очередь, развернули борьбу с трафиком, особенно из западных стран.
– Что ей грозит?
– Как я уже сказал вашей жене и повторяю вновь, вашей дочери может быть вынесен смертный приговор, и, должен признать, что мы не в состоянии повлиять на исход дела! Однако, возможно, ее приговорят к пожизненному заключению или к двадцати годам тюрьмы.
. Комната накренилась. Может быть, Фаркуар‑Томпсон услышал мой вздох.
– Мы организовали для нее группу поддержки, м‑р Иннес, ее посещают сотрудники посольства.
Я мог себе представить.
– Часто?
– По мере возможности. Известите нас, если соберетесь туда поехать. – По‑видимому, он считал, что разговор пора заканчивать.
– Конечно, я туда поеду. Спасибо за помощь.
– Не стоит благодарности.
Дрожащими руками я положил трубку на рычаг.
Дама, чьим телефоном я воспользовался, сказала мне, что, поразмыслив хорошенько, она все же решила установить на кухне еще одну двойную розетку – вот здесь, над столом, чтобы было удобнее пользоваться соковыжималкой и тостером.

Чарли, по словам Фаркуар‑Томпсона чахнущая в тайской тюрьме, была моей единственной дочерью. Недавно ей стукнуло двадцать два. Был у меня и сын – тремя годами старше, но отцы сильнее привязываются к дочерям. Я любил ее без памяти и потворствовал во всем, так что – сразу после ее восемнадцатилетия, в солнечный октябрьский день – дал согласие отправить ее в Оксфорд. В тот день дыхание осени напоминало о себе легким ветерком, опавшими листьями, грибным запахом и мелкими темными сливами, и я готов признать, что чувствовал гордость: ведь мы оба: – ее мать и я – оставили школу, когда нам было по шестнадцать лет. К тому же учителя уверяли, что поступление в Оксфорд – большая удача, особенно если ты не окончила частный колледж или у тебя нет друга на Би‑би‑си. Светлая головушка.
Не так уж я много знаю, чему там учат, в Оксфорде, но Чарли вернулась домой с золотыми колечками в ноздрях, нижней губе и в пупке. Это из тех, что я видел. Она увлеченно обосновывала практику международного терроризма, поражая меня своими суждениями, как огнеметной струей. Моя ласковая маленькая девочка! Любое мое возражение воспринималось как кромешная тупость. Похоже, в Оксфорде ей втемяшили в голову, что она – сказочная принцесса, которую сразу после рождения подкинули на воспитание в семью свинопасов.
Но я терпел. Ведь это была моя дочка. Я помнил, как вытирал ее попку, как учил плавать и играть в футбол, как унимал ее слезы; через меня она познавала целый мир и все, что есть в этом мире, с его скрипучими рычагами и механизмами. Мик Уильямс сказал бы, что я слишком серьезно к ней отношусь. Теперь мои усилия приносили плоды. По выходным я подрабатывал, устанавливая двойные розетки в кухнях, чтобы оплачивать пребывание дочки в Оксфорде, а в ответ слышал, что это превращает меня в лакея капитализма! Пока дети были маленькими, я – уговорил Шейлу посидеть дома – ведь любовь важнее денег, а оказалось, что я подавлял ее индивидуальность. Я покупал мясо к столу и узнавал, что я изверг и душегуб, заставляю есть детей силой. В конце недели, когда Чарли приезжала домой, я с нетерпением возвращался с работы лишь для того, чтобы узнать, какой я в сущности никудышный отец.
– Послушай, но ведь это не помешает тебе провести каникулы с нами?
– У меня другие планы! Я ведь не обязана сюда приезжать!
– Ну и хорошо, катись куда хочешь!
– Он вовсе не это хотел сказать, – обычно вмешивалась Шейла. – Он просто тебя дразнит, Чарли.
– Черта с два! Я именно это имел в виду!
По правде сказать, я и сам не знал, кто кого дразнит. Глядя на олухов, которых она порой приводила к нам в дом, я поневоле начинал думать, что она выбирает их специально, лишь бы вывести меня из себя. Ну, знаете: вот уж это точно его убьет!
– Это Пит.
Или:
– Это Зак.
Пит или Зак обычно оказывался курносым юнцом с копной нечесаных волос, одетым для дальних странствий, в которые он так и не собрался. Чарли запускала его по ковру гостиной как дымящуюся гранату. Шейле хватало ума пригласить нового приятеля дочери присесть, а мне всегда хотелось вопросить его не делать этого, ведь мы недавно пылесосили мебель. Не всегда парня звали Пит или Зак, но я поймал себя на том, что иначе их не воспринимаю. Я ждал, когда дочь с женой выйдут из комнаты, и после этого опускал «Лестершир Меркьюри» на колени.
– Пит? Зак? Могу я спросить вас кое о чем?
– Вообще‑то я Саймон.
– У меня вопрос личного плана.
– Спрашивайте, валяйте.
– Вы цветной, Пит?
– Чего‑чего?
– Все дело в прическе, Пит. Никак не могу сообразить, может, вы цветной?
– Э, нет. Белый.
– Прической легко ввести в заблуждение такого старого хрыча, как я. Но я должен сказать вам: если бы вы, Пит, были чернокожим, вы нашли бы здесь самый радушный прием. Нет, правда, иногда мне хочется, чтобы Чарли привела в дом настоящего черного парня. Так что я спросил на всякий случай, хочется же похвастаться людям… ну, вы понимаете… соседям или там знакомым… когда они спросят.
– Понимаю.
Тогда я опять прятался за газетой. Иногда мне казалось, что щеки у меня вот‑вот лопнут от смеха, и я затыкал рот платком, чтобы не захохотать в голос.
Но со временем мои импровизации теряли легкость, и однажды во время пасхальных каникул у нас разразился дикий скандал. Чарли вернулась в университет, и. больше мы от нее не получали вестей. На телефонные звонки она не отвечала, письма возвращались нераспечатанными. Мы узнали, что она окончила курс, потому что из университета ей выслали диплом на домашний адрес.
А потом – Фаркуар‑Томпсон из МИДа. Таиланд. Чиангмай. Наркокурьер. Двадцать лет тюрьмы. Довольно крутой подъем.
Фаркуар‑Томпсон обмолвился в разговоре с Шейлой, что Чарли просила не сообщать нам о случившемся. Она не ждала от нас никакой помощи. Это беспокоило меня. Сейчас она нуждалась в нас больше, чем когда бы то ни было, – но так и не смогла простить. Впрочем, МИД все равно уведомил нас. Дело было отчасти политическое, отчасти экономическое – кто‑то же должен оплатить услуги адвоката.

Обычно я стараюсь добросовестно выполнять работу, но в тот день поспешил домой – пораскинуть мозгами. Домом я называю свою холодную конуру. За три месяца я так и не сумел здесь обжиться. Шейла – добрая душа – пришла и повесила у меня занавески. Шкаф я так и не собрал, и одежда свалена на полу.
Прихватив бутылку солодового виски, я перешагнул через коробки и направился к кровати, хотя времени было только четыре часа с минутами. Мне вспомнился день рождения Шарлотты. Я присутствовал при родах. Рождение моего сына Фила я пропустил – вероятно, из трусости. Но был в больнице, когда на свет появилась Шарлотта, и у меня будто все еще кружилась голова от крови, лекарств и азота, которым был насыщен– воздух, когда акушерка увезла
Шейлу и сунула Чарли мне в руки, оставив нас одних в родильной палате.
Это особый миг. Вы держите в руках хрупкую жизнь и слышите – тик‑тик‑тик – новый звук, заполняющий вселенскую пустоту.
Чарли взглянула на меня и моргнула. Так моргают зверюшки у Диснея, и – без причины – я разревелся. Горячие счастливые слезы текли у меня по лицу, хотя внутренний голос твердил: перестань сейчас же, болван, они через минуту вернутся. Прошло двадцать два года, с тех пор я ни разу не плакал. А теперь не мог, просто не мог забыть об этом и, лежа в кровати в четыре часа пополудни, снова начал всхлипывать. Жизнь Чарли началась и заканчивалась моими слезами. Я так хотел обнять ее. Я так хотел обнять мою маленькую девочку.

3

В четверг я играл в бильярд с этим старым хрычом Миком Уильямсом. Бильярд – одна из тех игр (вроде покера или дротиков), в которой игроки, на первый взгляд увлеченно разговаривающие, на самом деле создают лишь видимость общения. Стоит кому‑то начать всерьез обсуждать хотя бы результат футбольного матча, игру приходится останавливать.
А какой смысл прекращать игру, если ты уже заплатил за стол и можешь спокойно играть два часа кряду? Здесь не до разговоров.
Таким образом, в унылой тишине под сводами «Осборн‑клуба» раздавалось лишь беззаботное постукивание бильярдных шаров на столах из липы. До тех пор, правда, пока в середине третьей партии, при явном моем преимуществе, Мик Уильямс не положил бережно свой кий на зеленое сукно:
– Минутку, Дэнни.
– В чем дело? – Я вежливо подвинулся, взяв кий наизготовку, так что со стороны меня можно было принять за солдата с винтовкой.
– Да, хотел тебе рассказать…
– Сейчас?
– А чего тянуть?
В бильярдной Мик Уильямс кого угодно способен вывести из себя. Если разобраться, я и сам не знаю, почему играю с типом, которого временами на дух не выношу. Просто ненавижу. Меня раздражают его повадки – как он надувает живот, готовясь к удару, или как бурно выражает свои чувства, закатив шар в лузу. С пафосом, совершенно излишним. А затем поворачивается с кривой усмешкой, как бы желая сказать: ну что, получил?
Но положить кий на освещенное зеленое сукно, проигрывая двадцать три очка при оставшихся пяти шарах, – непростительно: Нечестно, если на тo пошло.
– Ну, рассказывай.
Он обогнул стол и понизил голос:
– В субботу сидели мы с парнями в «Черной собаке», тянули кружку за кружкой. Ну, сам знаешь, как в «Черной собаке» бывает.
– Знаю. – Я даже знал, к чему он клонит.
– В общем, конец недели, попили, повеселились. Слушай, Дэн, не знаю, как тебе сказать… – Отщипнув со стола комочек ворса, он уставился на свою добычу с выражением ужаса. – Нет, – сказал он внезапно. – Забудь, проехали.
Он поднял кий и отправил желтый шар в лузу, потом – коричневый, а по синему промазал и, повернувшись от стола, сказал со злостью:
– И начинать разговор не надо было.
– Да что начинать? Ты о чем?
Прежде чем подойти ко мне, он снова обошел стол, проводя пальцем под носом, будто сигару нюхал. Сжав кий в кулаке, он просипел:
– Послушай… Как говорится, не вели казнить… В тот вечер в «Черной собаке» я видел Шейлу. И она… – Тут он совсем понизил голос. – Ну, в общем, она была с другим.
Я взял кий и спокойно повернулся, чтобы заняться синим шаром. Если удастся его загнать, у Мика не будет шансов сравнять счет.
– Кто‑то ведь должен был сказать тебе, Дэнни, правда? – допытывался он. – Или ты этого не хотел?
Мучительно медленный удар через все поле – и синий шар ушел со слабым щелчком в угловую лузу. Я люблю помедлить секунду‑другую после падения шара. В этом есть стиль.
– Я в курсе, – сказал я.
Хотя он и находился у меня за спиной, я почувствовал, как у него челюсть отвалилась. Целясь по красному шару, я добавил:
– Мы с ней недавно расстались.
– Недавно?… – Слюна брызнула у него между зубами. Его лицо, и так обычно в румянце, еще больше потемнело. За другими столами игроки насторожились и смотрели в нашу сторону.
– Что значит недавно?
– Месяца три.
– И ты мне не сказал?!
– Ну, не сказал. – Я метил по красному, но загнать шар в лузу не успел, потому что Мик уже надевал плащ. – Ты куда? Мы же всегда играем по пять партий.
Он сунул кий в чехол и поставил его в стойку для членов клуба, прежде чем я успел его остановить.
В нарушение всех правил я бросил шары на столе и выбежал за ним на улицу. Он был чертовски зол, даже не подумал расплатиться за партию:
– Мик! – окликнул я его. – Мик!
Не замедляя шага, он завернул в «Фонарщик» – забегаловку с липким полом, где я прежде не бывал, и громко заказал себе пива, игнорируя мое присутствие. Лицо у него горело.
– Что происходит? – спросил я.
– Выставляешь меня ослом!
Он взял кружку с пенящимся пивом, отнес ее на столик и уселся, так стиснув руки на груди, словно хотел услышать, как трещат ребра. От меня он отвернулся. Я тоже взял себе кружку пива и присоединился к Мику.
– Я почти выиграл, – заметил я.
– Ты три месяца как ушел от Шейлы, и я ничего об этом не знаю. А я твой друг. Думал даже, что лучший друг.
Лучший друг? Ну, дела. Я так не считал. Мы были знакомы несколько лет, это верно, но только как партнеры по бильярду и по викторине. Меня не слишком волновали такие понятия, как «лучшие друзья», – я не видел в них смысла. Ваши лучшие друзья, насколько я могу судить, это ваша жена и дети – семья, которую вы сумели построить. Едва повзрослев, скажем после четырнадцати, вы уже перестаете обзаводиться лучшими друзьями. Но мне не хотелось обострять обстановку, потому что Мик чувствовал себя оскорбленным не на шутку.
– Ну ладно, прости…
– Да пошел ты…
Так мы и сидели, молча отхлебывая пиво, пока я не сдался и не решил рассказать ему все как есть. Тем болёе, что утаивать по большому счету было нечего.
Я рассказал ему про свои дела с Шейлой, даже как она повесила мне занавески; рассказал, как пытался собрать шкаф, ну и под конец рассказал про Чарли и о том, что она сидит в тюрьме в Чиангмае.
Лицо у него еще больше раскраснелось. Он выглядел так, словно жалел, что затеял этот разговор. Он даже сказал:
– Да ну, ты все это нарочно придумал.
Но я заверил его, что ничего не придумал и что мне самому хочется, чтобы это оказалось выдумкой.
– Где этот городишко?
– В Северном Таиланде.
– Тогда почему ты еще здесь?
Я пожал плечами. Мы вспомнили то, что знали о Таиланде, но знали мы чрезвычайно мало. Раньше эта страна называлась Сиамом – у нас в викторине был такой вопрос. Мик припомнил о секс‑туризме в Бангкоке, но тут же пожалел о сказанном. Я слышал, что студенты с легкостью связываются оттуда по e‑mail. А что мы знали о наркотиках? Мик однажды проглотил какую‑то гадость, но еще в школе. Да еще сынишка моего напарника рассказывал, что в Голландии разрешено курить травку. В конце концов, когда добавить было уже нечего, Мик заказал еще по кружке пива.
– Ну что, ты едешь туда?
– Да…
– Когда ты последний раз видел Чарли?
– Два года назад.
Строго говоря, это было не совсем так. Да, прошло два года с той поры, когда мы виделись последний раз. Но я помнил еще телефонный разговор, о котором даже Шейле не обмолвился, и для того у меня были причины. Звонок пришелся не ко времени, она звонила примерно полгода назад, когда у меня с Шейлой отношения были натянуты до предела.
– Чарли?… У тебя все в порядке? Куда ты пропала?
– Мама дома?
– Нет.
– Хорошо. Тогда сразу к делу. Папа, у меня трудности, мне нужно пятьсот фунтов.
– Какие трудности?
– Неважно. Просто скажи, дашь или нет.
– Ты беременна?
– Не смеши меня. Дашь или нет? Папа, мне позарез нужно.
– Чарли, что с тобой, черт побери?
– Дашь, папа? Дашь или нет?
Никому не позволено вести себя таким образом. Ни единого слова о себе – просто дай денег.
– Дам.
В трубке послышался вздох.
– Спасибо. Я в Лондоне. Запиши адрес. Чек пошлешь по почте.
Это я как‑то не понял.
– Заедешь домой, заберешь деньги.
– У меня нет времени, папа.
– Для чего они тебе?
– Ты пошлешь чек или как?
– Нет. Приезжай. В любом случае так будет быстрее.
Тогда она разозлилась:
– Все у тебя непросто, папа.
– Быть отцом, Шарлотта, не простое дело. Она повесила трубку. Разговор закончился. Шейле я об этом звонке не сказал, Мику тоже.
У меня было такое тягучее чувство, что, может, Чарли не попала бы в тюрьму, если бы я тогда выписал чек и отослал его по почте. Но я не мог этого сделать. Не мог, потому что меня сжигали тревога, боль и печаль и я хотел использовать ее нужду в тех деньгах как рычаг, чтобы вернуть ее себе, в свою жизнь.
Тем временем в желтом электрическом свете пивной Мик помахивал ладонью перед моим лицом, пытаясь вывести меня из раздумья. Он пригнулся и устремил на меня один из тех проницательных взглядов, которые достают до самого дна души.
– Тебе понадобится помощь, – провозгласил он. – Я тебе помогу.
– Что?
– Что слышал.
И хотя мне казалось, что я уже дошел до крайней точки отчаяния, в этот миг мое сердце дрогнуло и пошло вглубь, как получивший пробоину «Титаник».

4

– Значит, едешь, – сказал Фил.
– Еду.
Фил – мой сын – имел обыкновение провозглашать очевидные истины всякий раз, когда чувствовал себя не в своей тарелке. А в моем присутствии он частенько чувствовал себя не в своей тарелке. Я подумал, что перед вылетом в Чиангмай должен ввести его в курс событий. Мы не были близки, Фил и я. Вот с Чарли мы были близки, особенно до ссоры. Я всегда чувствовал, что Фил молчаливо меня не одобряет; а он знал, что я думаю про его образ жизни.
Он жил в доме послевоенной постройки на окраине Ноттингема, примерно в часе езды от нас. Мы с Шейлой виделись с ним пару раз в год, чаще всего на Рождество, когда он выполнял свой сыновий долг, нанося нам визит. Он всегда приносил рождественские подарки, свидетельствующие о его крайней скаредности: пакетик фиников для Шейлы, пластмассовый нож для бумаги с ручкой в виде рыбки – мне. В прошлом году он принес зубную щетку для Чарли, и, когда я сказал ему, что его сестра не приедет на праздник, он забрал подарок из‑под елки, чтобы увезти домой.
– Забрать твое пальто?
– Нет, я не раздеваясь, – отказался я. У него дома было холодно.
Мы прошли через унылую гостиную с двумя креслами перед затухшим камином.
Дюжина пластиковых стульев, поставленных в ряд, спинками касались стены. Окна закрывали ядовито‑зеленые занавески. Над каминной полкой бросалось в глаза дубовое распятие. Мы присели. Жесткая старая кожа моего кресла скрипнула.
– Ну, – сказал Фил. – Вот и мы.
В логике ему отказать трудно. Вот и мы. В его холодном доме. Может, мне не следовало приезжать?
– Ты не собираешься предложить мне промочить горло? – спросил я несколько язвительно. – Это же правило гостеприимства. Где твои манеры? Предложить чашку чаю, например. Ты, конечно, не забыл про манеры? Я прав?
– Извини, отец, – ответил Фил, вскочив с места. Почему он не может называть меня папой, как в детстве? – Чай есть, молока нет. Хочешь, я выйду куплю?
– Обойдусь без молока, – ответил я. Я не хотел чаю, я хотел только, чтобы он вел себя пристойно. Он пошел на кухню ставить чайник, и я последовал за ним.
Фил работал лаборантом с тех самых пор, как окончил университет. Сейчас он занимался исследованиями образцов кожи человеческих задниц; во всяком случае, так он мне сказал. Будучи тремя годами старше Чарли, Фил изучал биологию в Даремском университете и вот во время занятий биотоксинами увлекся идеями христианского фундаментализма.
У меня в голове не укладывается, как это ученый может заявить такое: я верю в то, что каждое слово Библии – непреложная истина? В спорах с ним я ничего не добился и давно выдохся в поисках доводов. Одетый в свою униформу – белая рубашка, черные брюки, лоснящиеся на коленях, и черные лакированные туфли, – он стоял спиной ко мне, когда закипел чайник. Я глядел на него и думал про них обоих – про Чарли с ее опиумом и про Фила с его христианством – и, прости меня господи, не мог решить с уверенностью, чья беда горше.
Он заварил нам чай одним пакетиком на две кружки, да еще и отжал его ложкой. Я бросил себе в кружку второй.
– Просто для вкуса, – сказал я.
Он развел руками на мою расточительность и отвернулся.
В гостиной, под мрачным распятием, я рассказал ему, что случилось с его сестрой. Он сидел положив руки на колени, подавшись вперед и слегка наклонив голову, всем своим видом показывая: «Я весь внимание». Когда я сообщал ему подробности, он подносил пальцы к носу и лицо у него принимало выражение глубокого раздумья. Я хотел услышать, что он думает обо всей этой истории, но прошло несколько минут, прежде чем он поделился со мной своим мнением:
– Итак, она ввергнута в темницу.
– Это все, что ты можешь сказать?
Он откинулся на стуле и начал излагать все то, что только что услышал от меня, точь‑в‑точь как судья при оглашении приговора в Королевском суде:
– Кто‑то приучил Чарли к наркотикам; сначала она думала, что это пустяки, безобидное удовольствие, но все глубже и глубже впадала в губительную зависимость. Она отправилась в далекую поездку и, вероятно нуждаясь в деньгах для удовлетворения своей привычки, согласилась доставить партию наркотиков, поймана и теперь томится в тюрьме.
– Об этом я тебе и толкую!
Он сочувственно уставился на меня:
– Да.
Я взглянул на дубовый крест над каминной полкой, и мне захотелось снять его со стены и треснуть им хорошенько родного сына. Чего же я от него ждал? И тут я понял, зачем нахожусь здесь. С моей стороны это было отчаянной и бесплодной попыткой воссоздания моей разрушенной семьи.
– И ты летишь в Таиланд, чтобы повидаться с ней? Потом он заговорил о себе. О том, как много времени отнимают у него дела церкви. В свои двадцать пять он был там старостой. О том, как много людей зависят от него. О том, что его дом – место «восхваления Господа». О том, что если бы даже ему удалось выкроить время…
– Постой, постой, – сказал я. – Из всех тех, кто мог бы быть мне полезен в поездке в эту восточную глушь, ты занимаешь последнее место в списке, сынок.
Ему удалось выразить на лице облегчение и оскорбленное достоинство одновременно. Затем он воздел палец к потолку.
– Давай завершим день с пользой, – предложил он. – Давай помолимся за Шарлотту.
Он сложил руки, закрыл глаза, потупил голову и начал:
– О Господи…
Но тут я его остановил:
– Не валяй дурака, Фил. Я ведь твой отец. Отец, а не церковный придурок, ушибленный Евангелием. Понятно?
Он покраснел.
– Послушай, – сказал я на этот раз мягче. – Послушай, я пришел, чтобы ввести тебя в курс дела. Мне ничего от тебя не нужно. Мне не нужно, чтобы ты вместе со мной отправлялся в Азию. Мне не нужно, чтобы ты оставлял свою паству и спасал сестру. Мне не нужны твои молитвы. Просто я подумал, что ты, может быть, захочешь узнать, что творится в твоей семье. – В моих словах вновь почувствовалось раздражение. – Просто я так думал.
– Конечно, я хочу знать, – сказал он. – Я беспокоюсь за всех вас.
– Приятно слышать, Фил. – Но ирония имела обыкновение отскакивать от его брони.
Я чувствовал себя усталым, не к месту и собирался уйти. Фил стал почти чужим, помощи от него было не дождаться. Для него были важны дела Господни, а семья воспринималась как помеха на избранном пути.
Поднявшись с кресла, я сказал, что ухожу, и протянул руку на прощание… Помню, он обнимал меня, пока ему не исполнилось двенадцать.
– Но ты даже не притронулся к чаю! – запротестовал он.
– Нет.
– Эх, пропала заварка! – сказал Фил.

5

Мик Уильямс сказал, что заглянет ко мне домой во вторник, перед викториной. Он еле протиснулся в мою крохотную квартирку, сметая дверью с порога рекламные проспекты. В руках у него было два пластиковых пакета с переспелыми бананами, треснувшими дынями, помятыми киви и авокадо. Оглядевшись, он выдохнул: – Господи помилуй!
Пожалуй, такой закоренелый холостяк, как Мик, имел основания считать свою жизнь обустроенной куда лучше, чем это пока удавалось мне.
Несмотря на внешнюю грубость, он был довольно щепетилен, придавал значение бытовым мелочам и, попав ко мне в дом, придирчиво огляделся по сторонам. Смотреть, по правде, было не на что. На полу – ковер, на окне – назойливые пестрые занавески, те, что повесила Шейла. Вот и все. У меня даже стульев не было – сидеть можно и на кровати.
На полу лежали дюжины две книг. (Я люблю научную фантастику, детективы, ужасы – словом, все, где есть приличный сюжет. Если сюжета нет, книга не для меня.) Чуть в стороне – упаковки фольги из‑под готовых обедов, несколько банок из‑под пива, пара пустых бутылок виски, пустая бутылка «Курвуазье»… Конечно, местечко было не подарок, но Мика больше всего удивило то, что я обхожусь без телевизора.
– А как же телевизор?
– Нету.
– Да ну!
– Он мне не нужен.
– Не смеши меня! У меня есть второй, можешь взять. Диагональ – двадцать два, телетекст. Я тебе принесу. И запасной видик тоже. Возьми, пригодится.
Я попросил его не беспокоиться, но он настаивал. Не знаю, что со мной случилось, но как‑то кровь бросилась в голову. Уши раскраснелись, лицо горело. Я не из крикунов, но я слышал, как ору, и даже собственного голоса не узнавал. Я почти вопил:
– Я не хочу телевизора! Не хочу! Никакого гребаного эфира! Ни телегребаного, ни видеогребаного! Ясно? Не хочу!
Все это звучало по‑дурацки, но я продолжал в том же духе, пока не заметил, что Мика эта вспышка не удивила и не встревожила. Он еле сдерживал улыбку, а мне было не по себе.
– Прости.
– Не хочешь – не надо, – спокойно сказал он. Ну, после этого я немного успокоился, и мы поговорили про всю ту чушь, что нам лепят с экрана. Мик перечислил программы, исполнителей и ведущих всех этих презентаций и ток‑шоу.
Потом он кивнул в сторону стопки книг:
– Книжки‑то стоящие?
К этому времени наша беседа приобрела доверительную тональность, и у меня возникло искушение объявить, что и в них тоже чуши хватает; похоже, на такой ответ он и рассчитывал.
– Не все.
– Наконец‑то мне открылся твой источник знаний. Замечания такого сорта сильнее других раздражали меня при общении с Миком Уильямсом. Вечно он желал разложить все по полочкам. Ну какое отношение научная фантастика имеет к моим конкретным знаниям? Это я о викторине. В нашей команде я отвечал за общие вопросы, он за спорт, TV и поп‑музыку, а Иззи Баллентайн была спецом по литературе, истории и мифологии. Так мы и играли.
Мик разгрузил пакеты с непроданными фруктами и зашел в спальню, где на полу валялись детали так и не собранного шкафа. Присев на корточки, он поднял ручку ящика и начал шарить в пластиковом мешочке с винтиками. Потом он отложил ручку и принялся сортировать фанерные листы по размеру.
Очевидно, он приступил к своей программе оказания мне «помощи». Я постоял в дверном проеме, ожидая какого‑нибудь замечания, но через пару минут он положил все на место и сказал, что нам пора двигаться, если мы не хотим опоздать на викторину.

Иззи пришла раньше и допивала третий джин с тоником. У нее водилась странная манера – держать сигарету между большим и указательным пальцами. Затянувшись и запрокинув голову, она выпускала дым вертикально вверх, как паровоз. Этот способ, выдуманный с целью защиты от никотинового налета, не давал результата. Кончики ее пальцев были темными, как дубовая кора, а одежда была пропитана дымом двух выкуренных за день пачек. Я часто думал – как она выглядит в глазах своих студентов? И еще задавал себе вопрос: были ли у Чарли похожие преподаватели в этом жутком Оксфорде?
Я имею в виду – с таким же холодным мозгом. Хотя я нормально относился к Иззи, мне было ясно, что человек она полностью лишенный ориентиров, потерянный человек.
– Итак, я остаюсь на бобах, – сказала Иззи, пуская дым в потолок.
Я брал выпивку у стойки, пока они с Миком сидели над вопросами к викторине, а теперь ставил стаканы на стол. Команда наша называлась «Панк‑рок», не помню уж, откуда взялось название.
– Одна‑одинешенька буду здесь куковать, пока мои мальчики станут разгуливать по Чиангмаю!
Я бросил возмущенный взгляд на Мика.
– Должны же мы ее предупредить, – отрезал Мик. Верхняя губа у него была в пивной пене. – А лишнего я не наговорил.
– Ничего лишнего, – передразнила его Иззи. – Ничего!
– Проще тебе самому рассказать, – сказал Мик. – Иззи – образованная женщина. Она могла бы подсказать нам что‑нибудь.
– А о чем?
Она сумела так произнести это «о чем», будто стрела просвистела мимо вашего уха и раскрошила штукатурку за спиной.
– Ну, например, о том, что нас с Дэном ждет в Тайблянде.
– В Таиланде, – машинально поправил я, – а кто говорит о нашей поездке? Или о моей, если на то пошло. Я что – еду, да еще вместе с тобой?
– Я думал, это дело решенное.
Мы уставились друг на друга. Щеки Мика залил румянец, глаза увлажнились. Иззи тем временем пытливо смотрела на меня сквозь стекла очков, и не приходилось сомневаться – что бы ни происходило между нами, она была на стороне Мика. Исключительно чтобы прервать молчание, я сказал ей:
– Моя дочь Шарлотта арестована с партией наркотиков в Таиланде. Я собираюсь к ней.
– О господи! Связалась с наркоманами? – Иззи, как всегда, была тактична.
– Не знаю.
– Да не виновата она, – сказал Мик. – Мы это докажем.
В полной растерянности я поставил стакан на стол.
– Но ты же сам ничего не знаешь.
– А мы на этом будем настаивать. Мы едем доказать ее невиновность.
Мик так и сыпал заявлениями, что мы то и мы се. Мне хотелось спросить его, кого, черт побери, он имел в виду, когда говорил «мы», но я сдерживался.
– Все гении баловались наркотиками. – Иззи не обращала внимания на наш спор. – Китс  – слегка и от безделья. Кольридж  – всерьез и без меры. Де Квинси . Бодлер  – «Клуб любителей гашиша»  – Club des Haschischins . Уилки Коллинз …
– Гении? – оживился Мик. – Может, и мне пора?
– Диккенс  – перед смертью. Рембо , Браунинг . И скажем, если Китс отдавал предпочтение опиумной настойке, то Шелли  – нюхал. Эдгар По , Джордж Крэбб …
Я не слушал. Перечень имен ничего для меня не значил. Он становился монотонным, и на его фоне я представил Чарли на вонючем соломенном тюфяке тюремной камеры Чиангмая.
– Ладно, собрались с мыслями, – сказала Иззи. – Наша очередь.
Поскольку команды в «Клипере» состояли из четырех игроков, в нашу время от времени подсаживали кого‑нибудь из посетителей бара, желающих принять участие в викторине. Одному из таких любителей указывал сейчас в нашу сторону ведущий игры Эймос Магнамара. Лично я против этого не возражал, но Мик Уильямс считал, что втроем мы лучше справляемся. Сейчас к нам подсадили немолодого хиппи со смешной, типичной для этой публики козлиной бородкой и сережкой в ухе. Плюс ко всему на руке у него красовалась татуировка в виде помидорного листа. Усаживаясь на стул Мика, он кивнул нам, и я почувствовал приторный экзотический аромат его туалетной воды.
Мик вернулся к столу с тремя порциями спиртного.
– Ну, – дружелюбно сказал он незнакомцу, – если вы решили стать нашей золотой рыбкой, впору исполнить мое первое желание. Слезайте с моего долбаного стула.

Дверь мне открыла Шейла в ночной сорочке. Значит, она спала. Я попытался заглянуть в холл через ее плечо.
– Я тебе говорила, – сказала она, будто читая мои мысли, – его здесь нет. Ты собираешься всю ночь так простоять?
В доме был полный порядок. Удивляться не приходится, если принять во внимание заявления Шейлы о том, что шурум‑бурум в нашем доме был из‑за меня. Я тяжело опустился в кресло. Шейла спросила:
– Хочешь перекусить? У меня порция языка в духовке.
У меня свело желудок.
– Нет, спасибо.
– Он опять вчера звонил, – сказала Шейла.
– Кто?
– Фаркуар‑Томпсон. Сказал, что, когда Чарли узнала, что мы в курсе, просила их передать нам, чтобы мы не беспокоились.
– Передать… ЧТО?
Глаза Шейлы наполнились гневными слезами, ее чувства отдались и во мне.
– Она сказала, что не хочет нас видеть. Спросила, не можем ли мы прислать ей вещи и немного денег, но видеть она нас не хочет.
Я обхватил лицо руками, чувствуя, как выветривается алкоголь. Я едва мог поверить своим ушам. Чарли светило двадцать долгих лет заключения, если не смертная казнь. Я подумал, ее одиночество сейчас должно быть безмерно, и, несмотря ни на что, она отказывается от встречи с двумя самыми близкими и любящими ее людьми.
Я пытался вспомнить, когда Чарли впервые отказалась от моей поддержки. Как только годовалый ребенок начинает учиться самостоятельно ходить, он само собой и падать начинает самостоятельно. Первые годы дети часто падают. Оступаются, цепляются нога за ногу, набивают синяки и шишки, и какая‑то внутренняя неведомая сила толкает их, с мокрыми от слез глазами, с дрожащими губами, в наши объятия. А мы всегда готовы принять их на руки, и прижать, и обогреть, пока они не успокоятся. Ведь их боль это и твоя боль. Синяк, царапина твоего ребенка саднит тебя с той же силой. Вот Чарли теперь в тюрьме, но, значит, и я в тюрьме, значит, и мне там двадцать лет заживо гнить.
– Она может нести любую чушь. Я к ней еду.
– И я, – сказала Шейла.
– Ты – нет.
– Еще как поеду!
– Нет.
– Попробуй мне запретить.
– Я не поеду с тобой.
В ее вздохе я услышал столько недоговоренного.
– Тебе нельзя ехать одному! Я отпрошусь на работе! – Шейла работала в супермаркете на полставки, контролером. Там она и встретила своего красавчика.
– Не стоит. – А я ведь не хотел рассказывать о своих планах Шейле. – Я попрошу Мика Уильямса со мной съездить.
– Мика? – удивилась Шейла. – А ты думаешь, Мик согласится?
Я удивился, что она так просто к этому отнеслась.
– Ну да. Если я попрошу.
– Я бы чувствовала себя куда спокойней, если бы Мик был с тобой. Ты же знаешь себя – какой ты вспыльчивый. А так все‑таки Мик рядом.
Что‑то показалось мне подозрительным. Внезапно меня осенило, что они сами обо всем договорились.
– Это ты просила Мика поехать со мной? Ты?
– Да когда бы я могла его попросить? Я его не встречала.
– Откуда я знаю, кого ты встречала, а кого нет? – Я рассердился. Знал, что ничегошеньки не знаю. Одно только наверняка знал – еду в азиатскую глушь, чтобы отыскать свою дочь в паршивой тюрьме.
Шейла как‑то странно взглянула на меня. А я так хотел, чтобы она меня обняла. Так хотел остаться дома, в своей постели рядом с ней, и набраться сил, и понять наконец, что же мне делать. Я встал.
– Можешь остаться, если хочешь, – сказала Шейла, также поднимаясь с кресла.
– Завтра на работу. У меня весь инструмент там. – Я еще недостаточно ее наказал.
– А как прошла викторина? – поинтересовалась она уже в коридоре, когда я накидывал пальто.
– Выиграли.
Кстати, мы обошли команду Любителей Очага благодаря знаниям «благоуханного» хиппи.
– Тебе не привыкать, – сказала Шейла.

6

На следующий день после работы я заскочил в Центральную библиотеку. Хотел взять книги. Вообще книги для меня – что для других выпивка. Они заглушают шум внешнего мира. Я давно выработал привычку чтения, чтобы поменьше думать о Чарли, но сейчас мне была нужна информация.
– Необычный выбор, м‑р Иннес, – заметила Люси, квалифицированно заполняя книжные формуляры. Она не первый год на выдаче. Я помню ее с той поры, когда она только начала здесь работать – сама бледная, а волосы выкрашены как воронье крыло.
Работа с формулярами добавила легкий румянец ее щекам, а с годами и волосы прошли метаморфозу от иссиня‑черных до шатеновых, пока выбор не остановился на хне. Затем Люси завела ребенка и на год оставила работу; когда же она вернулась, у нее, думаю, стало не хватать времени на эксперименты с прической. Так мы узнали, что она блондинка, и хорошенькая при этом. Несмотря на то что она была занята с утра до вечера, Люси по‑прежнему читала новые поступления научной фантастики и фэнтези. Тут наши вкусы совпадали.
– Что‑то я увлекся поэзией, – сказал я на всякий случай.
– Это? Ну, это скорее по медицине.
Она заглянула в книгу, которую я нашел о наркотических веществах. Мне хотелось получше в них разобраться. Еще я взял Джона Китса и Сэмюэла Тэйлора Кольриджа: со слов Иззи, они были сильно подсажены на наркотики. Я думал, может, они что про это написали, и, несмотря на то что в книжках оказались одни стихи, все равно их взял.
– Вы знаете, что он был наркоманом? Я имею в виду Кольриджа, – спросил я Люси, пытаясь держаться так, словно мне все известно об этом парне.
– Да, если бы не почтальон.
– Как вы сказали?
– Ну, он одурманил себя и сочинял лучшую свою поэму, но тут пришел почтальон и все испортил. Он так никогда ее не дописал.
– Что, в самом деле?
Тренированные пальчики Люси пробежали по страницам, чтобы указать название стиха. Я про себя отметил, что это обязательно стоит прочитать.
– А у нас есть общий знакомый.
– Да ну? – откликнулся я. В присутствии Люси я всегда чувствовал себя чуть нервно, сам не знаю отчего.
Она сложила руки на груди, собираясь подразнить меня, но, увидев, как глупо я заморгал, не стала меня томить:
– Деккер Таунсенд. На викторине он в вашей команде играет.
Я задумался на минутку:
– Это хиппи такой? Она засмеялась:
– Ну вроде хиппи. Он ведь тоже немножко курит.
– Наркоман?
Люси снова засмеялась:
– Нет. Может быть, чуточку. С ним все в порядке. Он хороший человек. Говорит, вы много знаете.
Потом подошел еще посетитель, и я направился к выходу, размышляя о том, что совсем недавно случай свел меня с настоящим наркоманом.

На ужин я приготовил гренки с лапшой, но даже взглянуть на них не смог. Гадость какая‑то. Я соскреб лапшу в ведро и решил выпить на ужин пива, а заодно и разобраться с библиотечными книгами. Фаркуар‑Томпсон сказал мне, что, как это ни странно звучит, Чарли была арестована при попытке провезти в Таиланд опиум, а не героин. Сначала я не видел большой разницы, но, почитав, понял – героин готовят из опиума‑сырца. И опиума, и лабораторий для производства героина в Таиланде хватало, так что ввозить в страну сырец не имело смысла. По розничной уличной цене маленькая толика героина во много раз превосходила опиум.
Я не нашел в книге ни малейшего намека на то, с какой стати Чарли могла взяться за транспортировку опиума. Однако в книге была уйма другой информации, и довольно мрачной. Я прочитал, например, что в 1993 году в Таиланде был объявлен День борьбы с наркотиками. На этот день были приглашены представители правительств ряда стран. Китайцы, по крайней мере, приняли участие в «празднике». Тогда был проведен показательный судебный процесс над ста наркокурьерами, а затем, перед началом матча, их отвезли на футбольный стадион. Там под музыку военного оркестра танцевали девушки с шелковыми лентами, демонстранты проносили раскрашенных драконов, запускали воздушных змеев. Затем осужденных вывели на поле, выстроили в ряд и расстреляли. После этого состоялся футбольный матч.
Вот такой Международный день борьбы с наркотиками – сплошная китайщина.
Ужасно. А ведь Чарли любила футбол. Я еще полистал книжку, потом отложил ее, попил пивка и взялся за Китса с Кольриджем.
Но они у меня не пошли. Я не большой любитель поэзии, стихи меня не трогают. Китс оказался совсем никакой. Вроде «воздушного пирожного» – такого воздушного, что его и нет совсем. Не за что ухватиться. Я пытался найти что‑нибудь, что позволило бы мне ответить на вопрос: почему Чарли – счастливая молодая девушка (по крайней мере на вид) – решила променять свою нормальную жизнь на наркотики? Ну и в целом, конечно, не об одной же Чарли речь. Так или иначе, если Ките и был наркоманом, проку от его стихов не было никакого.
Кольридж мне приглянулся чуть больше. По крайней мере я его понимал. Я прочел поэму – ту, что указала Люси, – которую он в трансе писал. Называлась она «Кубла Хан»  и действительно обрывалась так внезапно, как будто почтальон постучал. Кольридж писал про «райское молоко», и я подумал – может, это про опиум? Хотя кто его знает?
Мои мысли переключились на хиппи, который втерся в нашу команду. Люси сказала, что его зовут Деккер. Не знаю с чего, но я задумался, а не Деккер ли доставал для Чарли травку. Что ни говори, городок у нас маленький. Может, он ее и подсадил?
Я выпил еще пару баночек перед сном, но не мог заснуть. Все думал о поездке и о том, как утрясти дела на работе. А еще я надумал поговорить с Деккером без обиняков.

7

Я искал «крайнего». Так уж я себя накрутил, вот крайний и нашелся.
Мысленно я даже представил несколько вполне возможных случаев. Деккер – этот хиппи с душком – завсегдатай молодежных баров. Деккер – остроумный весельчак, посмеивающийся над устоями общества и ни во что не ставящий таких работяг‑бедолаг, как я, курящий косячок и временами запросто пускающий его по кругу. Деккер – с важным видом рассуждающий о «лирической волне» в песенках очередной группы онанистов из Манчестера, а потом раздающий юнцам «колеса». Бог мой, я уже видел, как он слоняется у ворот школы и продает фасовки «веселых конфеток». И всякий раз – в баре или на школьном дворе – неподалеку оказывалась Чарли с восторженно сияющими глазами. Чарли, дымящая его сигареткой, глотающая его «колеса», упоенно внимающая его несусветной болтовне.
Я знал, что ничего этого не было, но прокручивал эти сценки снова и снова. И на работе, колупаясь в штукатурке или прикручивая распределительный щиток, я с такой силой сжимал инструменты, что у меня руки дрожали.
Подрядные работы в новом доме подходили к концу. Приходилось на чердаке, под козырьком, тянуть кабель чуть не на коленях. Лицо у меня было мокрым от пота и грязным от пыли. Выбравшись из тесного закутка, я отер пот рукавом, открыл пачку дюбелей и вытянул один зубами. Я подумал про Деккера, как было бы здорово двинуть его по физиономии так, чтобы челюсть у него потом врачи в желудке искали. Вот тогда бы я его и спросил, что ему известно о Чарли.
Я вогнал дюбель в перегородку, и вся стена качнулась. Разве так строят! Тоже мне строители хреновы! И ведь никогда не подумают о тех, кто здесь потом будет корячиться с долбаной проводкой. Я пополз обратно.
Всю неделю я только о Чарли и думал. Как будто она уже умерла, а я вернулся с похорон и все перебираю старые фотографии. Когда она была еще совсем маленькой, я часто заходил к ней в комнатку посмотреть, как она спит в своей кроватке. Я мог стоять там часами, просто глядя на нее, на чудо ее существования. Почему‑то, когда она спала, ее прямые волосы сбивались в кудряшки, как будто она летит, овеянная легким теплым ветерком. Она словно парила во сне – одна ручка закинута за голову, другая откинута за спину. Создавалось полное впечатление полета сквозь красочные и музыкальные сны, такие свежие, какие только в два года от роду и можно увидеть.
Я мог спокойно простоять там полчаса, гадая, где она приземлится. Наверное, мне и самому хотелось полетать вместе с ней.
Теперь я думал о том, что, может, мое внимание было слишком навязчивым. Может, это не пошло ей на пользу. Во всяком случае, дети, чьим отцам было на них наплевать, нормально устраиваются в жизни. Может быть, я и есть главный виновник? Я вносил себя в список подозреваемых и, как полагалось для опознания, становился в ряд с другими Деккерами. Я хотел понять, как могла маленькая, летающая во сне девочка залететь в такую даль и проснуться однажды на тюремных нарах в местечке под названием Чиангмай?
– Ну и как успехи? – осведомилась Люси.
Дело было дождливым вечером в пятницу. Я зашел в библиотеку вернуть Китса, Кольриджа и медицинскую книжку. По большей части я попросту потерял время. Мне попадались отдельные фразы, которые застревали в мозгу, но я не мог понять, вокруг чего весь этот шум поднялся. Трудно было представить себе, как человек может провести три года в университете за изучением подобной чепухи. Может, в то время, когда они все это писали, в этом был смысл, а теперь преподавание идет по накатанной дорожке и в Оксфорде их изучают, лишь бы не корпеть над какой‑нибудь книжкой поновее.
– Вздор, – объявил я. – Поищу что‑нибудь другое.
– Вы бороду отпускаете?
Сканер пропищал над сданными формулярами. Я потрогал подбородок. Апатия сделала свое дело: подбородок зарос щетиной, а волосы спускались ниже воротника.
– Вам идет, – отметила она. – Не выглядите застегнутым на все пуговицы.
Я послонялся среди полок, поискал еще книг, которые можно будет взять домой, пытаясь понять, что она имела в виду, говоря о «застегнутом на все пуговицы». Кроме того, вспомнил имена других пустозвонов, которых поминала Иззи. На этот раз я отыскал книгу об истории торговли опиумом. Потом попросил Люси помочь мне найти Бодлера.
Она уже выключала свет. Я был последним из читателей, берущих книги на дом.
– Вы действительно собираетесь этим заняться? В самом деле? – поинтересовалась она таким толом, каким вы могли бы обратиться к кому‑нибудь, кто только что выпил перед завтраком полбутылки водки.
Но так или иначе, она нашла и отметила в моей карточке томик Бодлера. Похоже, он был француз, что ли?
– Если не возражаете, подождите минутку, я выйду с вами, – попросила она. – Терпеть не могу ходить одна через автостоянку.
– О чем разговор, – заверил я ее, польщенный просьбой молодой женщины, несмотря на то что речь шла всего лишь о том, чтобы проводить ее до освещенной улицы. Я подождал, пока она включила систему сигнализации, погасила свет у входа и заперла дверь.
– А этот Деккер… – вернулся я к интересующему меня вопросу, когда мы осторожно перешагивали дождевые лужи на автостоянке. Наши подошвы шуршали по мокрому гравию. – Вы с ним где познакомились, в баре?
– В баре? Не помню, когда заходила в бар, – засмеялась она. – У меня дочке два года. Не до баров.
– А где она сейчас?
– Пока я на работе, за ней присматривает моя мама.
– Хотите, я с ней посижу? – внезапно выпалил я. Она резко остановилась и взглянула на меня.
– Зачем?
– Чтобы дать вам передышку. Мне нечего делать по вечерам. А дети у меня были – мальчик и девочка. Я умею обращаться с детьми.
– Но почему?…
Что я мог ответить? Что мне захотелось понянчить ее дочурку, поскольку моя собственная дочь гниет в азиатской тюрьме и я хочу вспомнить, как летает во сне двухлетний ребенок?
Так просто это не скажешь.
– Да так…
Мы снова двинулись вперед.
– Я подумаю, – сказала Люси, и я почувствовал себя глупым донельзя. – Ну, теперь все в порядке, – сказала она, когда мы дошли до ярких витрин. – Спасибо, м‑р Иннес. До встречи.
На самом деле нам было по пути, но я кивнул, развернулся и зашагал в другом направлении. Через несколько минут я оказался перед «Седлом барашка» – пивной с грилем, в которой прежде не бывал, но тут решил заглянуть да и подкрепиться чуток.

8

Иззи добивала кроссворд из «Дейли Телеграф», дожидаясь начала викторины. Она могла заполнить клеточки кроссворда еще до того, как тоник перестанет пузыриться в ее джине. Уж кого‑кого, а Иззи никак нельзя было назвать болтушкой. Да и меня тоже, если верить Мику Уильямсу; к тому же этим вечером я все больше глядел по сторонам, чтобы не пропустить Деккера, если тот вздумает появиться.
В прошлый раз Деккер здорово нас выручил: он тогда ответил на пару вопросов, с которыми без него у нас вряд ли что вышло бы. Еще у него хватало такта не лезть с ответами раньше нас: он выжидал и, если было ясно, что ни один вариант нами не предложен, предлагал свой. Я видел, что парень неплохо соображает. Хотя это не мешало моему желанию подпортить ему физиономию.
При появлении в команде залетных игроков неизменно возникала проблема: как поступить с кубышкой? Призовые деньги – двадцать пять фунтов – шли в общий котел. А что еще с ними делать? Кубышкой заведовала Иззи, которая стерегла накопленные богатства, как дракон в пещере.
Мы с Миком догадывались, что наши призовые частенько пускались на джин, но ничего ей не говорили. Когда же к нам присоединялись случайные игроки, выигрыш приходилось делить на всех.
Однако Деккер, прослышав насчет общего котла, предложил оставить в нем и свою долю, а Иззи тут же спросила, не хочет ли он войти в команду на постоянной основе. Замечу, что Иззи превращается в бестолковую кокетку, стоит только появиться у нас какому‑нибудь симпатичному молодому парню. Она жеманно улыбается, хлопает ресницами и искрится интеллектом, которого у нее предостаточно. Как мы на все это реагируем – ей и дела нет. Всякий раз, как Деккер звякал колокольчиком и давал правильный ответ, она перегибалась прямо через меня и хлопала его по колену.
Слегка ошарашенный проявлением таких явных знаков внимания, Деккер намекнул, что не любит загадывать наперед, но в конце концов сдался, пообещав появиться на следующей неделе. То есть сегодня. Но викторина вот‑вот должна начаться, а его все еще нет в помине.
Иззи разделалась с кроссвордом в рекордное время, отложила ручку и, окинув бар поверх очков, произнесла:
– Ну и где наш милый хиппи?
– Обстоятельства оказались сильнее его, – гнусаво процедил Мик.
Я не уловил про обстоятельства, а потом заметил у Мика на запястье никотиновый пластырь.
– Это у тебя зачем? Ты что, курить бросаешь? Мик посмотрел на кусочек пластыря так, будто приклеил его по ошибке. Он собирался ответить, но тут викторина началась.
Игра была в самом начале, когда я почуял знакомый приторный запах: не то пачули, не то что‑то в том же роде. Маленькая рука с порослью рыжей щетины на восковой коже поставила на стол передо мной кружку пива и затем другую – перед Миком. Для Иззи был подан джин с тоником, за которым следовала еще одна кружка, и в это время голос у меня за ухом сказал:
– Привет от Люси.
Обернувшись, я увидел Деккера, который относил поднос к стойке.
Только он вернулся и пристроился между Иззи и Миком, как ведущий огласил вопрос: кто написал «Оду соловью» ?
Мне следовало промолчать. Ответ был не мой, но я все‑таки не сдержался и выкрикнул:
– Китс!
Иззи раздраженно бросила ручку на стол.
– Это моя тема! – возмутилась она.
Мик смотрел на меня так, словно я спятил:
– Литература. Тема Иззи. Ты же знаешь правила. Я поднял ручку:
– Правила? Какие правила? Нет никаких правил. Мик повернулся к Деккеру. Обращаясь ко мне, он изображал наставника, читающего лекцию новичкам:
– Иззи – литература и история. Мой раздел – спорт, телевидение и поп‑музыка. У Дэна вопросы общего характера из различных наук. Соблюдается очередность ответов. В разделах, закрепленных за нами, мы имеем право первого хода и, если не даем ответа, тогда позволяем высказываться остальным. Правил нет, с формальной точки зрения Дэн прав. Но мы играем именно так.
Деккер задумчиво кивнул:
– Ясно.
– Китс, – прошипела Иззи. – Моя тема. Отдай мне ручку.
Я отдал ей ручку, прежде чем задали следующий вопрос. Остаток раунда я просидел на своем табурете, тихо кипя от злости. Казалось смешным, что мне нельзя ответить на вопрос по своему желанию; ну а с Деккером тоже все вышло непросто: как бить морду парню, который только что угостил тебя пивом? В перерыве я извинился и вышел.

Когда я вернулся к столу, Мик с Деккером вовсю веселились, обсуждая какой‑то забавный случай. Мик трясся от смеха, как тягач, который заводят холодным утром. Он откидывал голову назад и потирал свой внушительный живот. И куда подевалась вся моя злость? Между тем Иззи по‑прежнему поглядывала на меня как коршун.
– Дэнни, – обратился ко мне Мик, – тебе следовало бы поговорить с Деккером о Чарли. Ему кое‑что известно об этих делах.
– Каких таких делах?
– Мик рассказал мне о трудном положении, в котором оказалась ваша дочь, – сдержанно пояснил Деккер.
– Здесь еще вон сколько людей не в курсе, Мик.
– Я просто подумал – с ним стоит поговорить. Вот и все.
– Ты и с Иззи поговорил, а в результате я прочитал «Оду соловью». А толку?
Это их озадачило, но тут начался второй раунд.

Мы опять выиграли, и в немалой степени благодаря Деккеру. Он уступал нам ходы во всех областях, на которых мы специализировались. Мы удостоились нескольких оценивающих взглядов от соседей. К тому времени, когда Деккер выставил очередную порцию двойного джина и пива, я уже сообразил, что он, как ни крути, не тот тип, которого я ищу. А поскольку Мик почти все уже разболтал, то мне оставалось спросить, не знал ли он Чарли. Оказалось, что нет. Затем я задал вопрос, что ему известно об опиуме, и он ответил, что мало.
– А кто тебе с ходу скажет, что он спец? – заметила Иззи, выпустив столб дыма в закопченный потолок.
– Ас виду и жнец и на дуде игрец.
Эту реплику Мика можно было отнести к числу его блестящих находок. Здесь сидел парень с серебряной серьгой в виде конопляного листа. Лист конопли был вытатуирован у него на запястье (я, конечно, знал, что это не помидорная ботва), и Мик натурально бросил пробный шар, намекнув, что этот парень курит коноплю по‑черному.
Другое дело, что не он тот мерзавец, который подсадил мою дочь.
Прозвенел колокольчик, предупреждающий, что заведение закрывается. Уборщик махнул нам, что пора уходить, а Мик как обычно послал его подальше.
– Да, кстати, – сказал Деккер, когда паренек собирал у нас кружки со стола, – Люси просит передать, что будет рада пригласить вас няней, если вы еще не передумали.
Это сообщение застало меня врасплох.
– Да? – сказал я. – Отлично. Я не передумал.
– Присматривать за детьми? – всполошился Мик. – Ты не можешь присматривать за детьми. В среду мы вылетаем в Чиангмай.
Тут он был прав. Вопрос был решен окончательно. Разумеется, я хотел тронуться в путь хоть завтра, но раньше среды мы просто не успевали. В любом случае Чарли не могла никуда деться, так ведь?
– Кто это собирается в Чиангмай? – поинтересовалась Иззи.
– Я же тебе говорил, – буркнул Мик. – На прошлой неделе.
– Дорогу домой не забыли? – спросил паренек, унося кружки.
– В упор не помню. – Иззи надевала куртку. Нет, она вроде это Мику сказала.
Мы уходили последними. За спиной мы услышали резкий стук захлопнувшейся двери и негодующий грохот трех задвинутых до упора засовов. Хмуро проворчав что‑то на прощание, Иззи отчалила в одну сторону, а Мик на заплетающихся ногах зашагал в другую.
Я прошел немного вместе с Деккером к центру. Перед тем как распрощаться, он остановил меня.
– Скажите все‑таки, что вы имеете против меня?
Я был несколько ошарашен такой прямотой. Он чиркнул спичкой, чтобы зажечь сигарету, и оранжевый язычок пламени осветил его лицо. За какую‑то секунду я разглядел морщинки у него вокруг глаз и в изгибах рта – следы забот. Как‑то я раньше их не видел. Он был совсем ненамного моложе меня – всего на год или на два. Сбоку на подбородке у него виднелся неприметный шрам. Затем спичка погасла, и неожиданно я подумал, что у меня, в общем‑то, нет повода плохо к нему относиться. Наш очаровательный хиппи, как видно, много чего повидал в жизни.
– О чем вы?
– Да все эти свирепые взгляды по мою душу. Я вот о чем: если я что‑то не так сделал, то хотел бы знать, что именно.
В какой‑то момент я вновь ощутил приступ гнева. Затем он прошел, и сам не знаю с чего, но я решил выложить ему все начистоту. Действительно, я вел себя глупо.
– Извини, приятель. Лично против тебя я ничего не имею. Просто все время как будто ищу крайнего во всей этой истории.
– Это в порядке вещей, – согласился он. – Совершенно в порядке.
От уличного ветерка у меня в глазах защипало.
– Мне приходилось бывать там. Таиланд. Лаос. Бирма. Будьте начеку! – предостерег он меня. – Это долбаная страна грез.
Я уставился на него.
– Не так просто очнуться, – продолжал он, – там все как во сне. Там – все, что пожелаешь. Все, что угодно. Травка? Пожалуйста. Духовное просветление? Не меряно. Секс? И тут же три девицы хором читают мантры твоему члену.
Он спокойно затянулся сигаретой.
– Дэнни, это как тусклое зеркало… Нет, не так. Это как по ту сторону тусклого стекла, по ту сторону серебристой амальгамы. Не каждый может вернуться.
Я не мог решить: то ли у него крыша поехала, то ли он просто пьян.
– Деккер, – перебил я его, – а опиум?
– Опиум?
– Ну.
Он прищурился и подался ко мне с видом заговорщика:
– Есть две версии. Первая версия: мак – природный феномен, процесс естественной эволюции. Вторая: мак селекционировался людьми, приобретая и изменяя свои свойства как культурное растение. Но послушай, Дэнни, что я тебе скажу: мак – не просто растение, он обладает разумом. Я имею в виду, что мак – это такая форма растительной жизни, которая психохимически взаимодействует с человеческим мозгом, проникает в него и обеспечивает себе дальнейшее выживание.
– Что‑что?!
Вот именно – «что‑что». – Он положил руку мне на плечо. – Представь себе, что ты инопланетянин и занимаешься колонизацией чужой планеты. Первым делом ты прикинешься безобидным растением. Во‑вторых, постараешься стать притягательным и совершенно необходимым для господствующего на этой планете вида, который будет выполнять за тебя всю тяжелую черную работу: высаживать, культивировать, экспортировать, рисковать ради тебя жизнью и даже сражаться из‑за тебя друг с другом. Твое влияние постепенно распространится на всю планету. Понятно? У тебя есть время. Ты можешь ждать. Это легко.
Он отступил назад, убрал руку и предоставил мне возможность в полной мере оценить суть только что сказанного. Я посмотрел ему в глаза. За всю жизнь мне не доводилось сталкиваться с подобной чепухой.
– Чушь собачья, – произнес я. – Ахинея.
Он задумался, отыскивая в моих словах оттенок более глубокого, чем они в действительности содержали, смысла.
– Подобная реакция, – сказал он наконец, – вполне может быть частью общего плана.
Какую‑то минуту мы неотрывно смотрели друг на друга, а затем он молча пожал мне руку и ушел. Вскоре его фигура превратилась в силуэт, я видел волосы и длинное, развевающееся по ветру пальто. Проводив его глазами, подняв воротник и слегка покачиваясь, я развернулся и пошел домой по улице, застроенной сплошь стандартными домами.
Ветер дул мне в спину. Я заслышал легкий звук шагов позади, но, обернувшись, никого не увидел. Прошел немного вперед, и мне показалось – сзади бредет собака, или, может быть, это был просто мусор, гонимый ветром по мостовой. Я снова обернулся, но улица была пуста. Я настолько был уверен в чьем‑то присутствии у меня за спиной, что помедлил несколько минут, разглядывая под пронизывающим ветром освещенную фонарями улицу в обоих направлениях. Ветер негромко постанывал в сумрачном закоулке между домами. Я постоял еще минуту, всматриваясь в темноту.
От рассказов Деккера мне уже мерещилась всякая чертовщина.

Я ничего не ждал от поездки в Таиланд. Мне трудно переносить жару. В прошлом я несколько раз ездил на отпуск с Шейлой и детьми в Испанию и там постоянно искал тень. И еще я совсем не в восторге от экзотической еды, и на меня плохо действует пища, обильно приправленная пряностями. Даже не слишком острый соус карри в местном ресторанчике «Тадж‑Махал» приводит к тому, что у меня на лбу выступает сыпь; к тому же я как‑то случайно прочитал, что «цыпленок на углях» столь же мало может служить образчиком индийской кухни, как, скажем, маринованный угорь.
Попытка почитать Бодлера вызвала у меня легкую дурноту. Я читал его стихи в переводе, но по какой‑то причине переводчики всегда оказывались слишком ленивыми, чтобы переводить названия. Нелепость какая‑то, ведь заглавия, как правило, легко переводятся. Например, Les Fleurs du Mal означает «Цветы зла», a Voyage a Cythere – «Путешествие на Киферу» . Мне и то понятно, а я даже не говорю по‑французски. Так отчего же им было не перевести все как есть по‑человечески?
Бодлер, насколько я мог судить, принимал опиум в огромных количествах и гашиш тоже; и то, что я прочел у него, оказалось намного полезнее, чем книжки Китса и Кольриджа.
Бодлер рассуждал о сходстве и различии между опиумом и гашишем. Это было уже ближе к тем сведениям, которые я искал. И тот и другой наркотик, писал он, лишает вас воли и приковывает внимание к ничтожным пустякам до такой степени, что вы не можете оторвать от них взгляд. Но он также утверждал, что гашиш намного сильнее и обладает более разрушительным действием, чем опиум. Это меня удивило. Ведь я считал, что гашиш – наркотик типичных хиппи. А по словам Бодлера, выходило, что гашиш – это воплощенная ярость, сметающая на своем пути всякое сопротивление, тогда как опиум – нежный соблазнитель.
Это я мог понять. Я понимал, как тянуло Чарли к этому нежному соблазнителю. И как манил он таких же юных, как она, девиц, только что окончивших университет и чистых, как утренняя роса. Почувствовав, что в глазах покалывает от подступающих слез, я был вынужден отложить книгу и откупорить бутылку виски, чтобы прийти в себя.
Я пустил воду в ванну и, пока она наполнялась, подогрел на плите немного молока, сварил какао – трезветь‑то надо было – и подумал, что, пожалуй, дам этому Бодлеру еще шанс, и, хотя слова просто плыли на странице, прочел:

Как называется, спросил я, остров мрачный? 
Кифера, был ответ, известный в песнях край. 
Седых проказников игриво‑пошлый рай. 
А впрочем, островок достаточно невзрачный. 

Тут я отключился на мгновение, лежа в ванной, книга выскользнула из рук, и мне пришлось вылавливать ее из‑под мыльной пены. Развернув книгу веером, я разложил ее на кранах, чтобы просушить, и поймал себя на том, что опять думаю о Чарли и что каким‑то образом к мыслям о Чарли теперь примешался образ мрачной Киферы.

9

Я ждал, что Люси вернется к полуночи. Пришла она лишь около часа, хотя, надо сказать, у меня не было никаких замечаний на этот счет, а вот в целом моя попытка почувствовать себя в роли няни не удалась.
В восемь вечера, когда я пришел на дежурство, Жонкиль  (не в моих правилах отпускать замечания по поводу имен, которыми награждают детей их родители) уже была уложена в кровать и крепко спала. Я провел большую часть вечера, переключая каналы телевизора и не находя ничего занимательного. Как это ни печально, масса народа проводит вечер именно так. А что, если все это экранное мерцание, подумал я, преобразуется в мозгу в импульсы, ну вот как от опиума, и моделирует поведение зрителя, заставляя его снова и снова бессмысленно нажимать на кнопки пульта? Это, конечно, шутка.
Раз пять я поднимался в детскую проведать Жонкиль, посмотреть, как она спит в своей кроватке. Стыдно признаться, но я не особенно старался соблюдать тишину: довольно громко топал и пару раз даже хлопнул дверью. Надеялся, а вдруг она проснется и заплачет, и тогда бы у меня появился повод взять ее на руки, успокоить, поменять подгузник, унести с собой вниз. Смешно даже. Когда Чарли и Фил были маленькими, мы обычно ходили вокруг них на цыпочках, лишь бы они проспали еще полчаса и мы хоть что‑нибудь успели бы сделать.
– Жонкиль слегка простужена, – предупредила меня Люси. – Если она проснется, можете дать ей немного «Калпола». Я оставила его на полке в холле.
«Калпол» – универсальное детское лекарство от всех болезней. Когда Чарли и Фил были детьми, мы закупали это снадобье литрами и поили детей всякий раз, когда им нездоровилось и они не могли заснуть. Сейчас, глядя на Жонкиль, я нарочно поскрипел половицей, но она так крепко спала, что и не шелохнулась. Под носом у нее висела засохшая крошечная зеленая козявка, похожая на восковую капельку. Я вспомнил, как у Чарли вечно текло из носа; и еще мои мысли вернулись к тому времени, когда Чарли первый раз приехала домой на каникулы из Оксфорда.
– Ты только не ляпни чего‑нибудь ненароком, – прошептала Шейла, сваливая мои инструменты в кучу под висящими в холле куртками. Дело было вечером, и я только что пришел с работы. – Она проколола себе сережку в нос.
– Чего?
Шейла постучала ногтем по ноздре:
– Сережку с крошечным изумрудиком, вот здесь. Мне кажется, выглядит довольно мило. Не говори только ничего.
Я прошел в гостиную, где Чарли, развалясь на диване, смотрела телевизор.
– Привет, пап!
Ничего не сказав, я не мог отвести взгляда от крошечного зеленого камушка в ее левой ноздре. Он меня словно загипнотизировал. Немного погодя Чарли, по‑видимому, заметила мой пристальный взгляд и мельком улыбнулась мне, а потом снова отвернулась к телевизору, спросив, однако:
– У тебя все в порядке?
– У меня в порядке, – ответил я.
Возможно, мне не следовало так демонстративно пялиться на ее серьгу. Но по‑моему, она выглядела точь‑в‑точь как окатыш сухих соплей. Вот так. Первые пять лет вы вытираете у своих детей под носом, пока они не овладеют необходимыми навыками, чтобы управляться со своими сопливыми носами самостоятельно. Но за пять лет у вас уже выработался рефлекс. Затем проходит еще лет десять, и ваша малышка приезжает домой из прославленного Оксфорда с изумрудным катышком в носу. Ну и тебе, конечно, хочется сразу его подтереть. Я понимаю, насколько невразумительно звучат мои рассуждения, но в те минуты я чувствовал именно так.
– На что ты смотришь, пап?
– Сам не знаю.
– Как работа?
– Прекрасно. А у тебя?
Я знал, что она посещала курс «постколониальной литературы». Она небрежно качнула головой, словно давая понять, что не имеет смысла вдаваться в тонкости, беседуя с каким‑то электриком.
– Я привезла с собой уйму конспектов.
– А как постколониальная литература?
– Клёво.
«Клёво»? У нас в семье вообще никто «клёво» не говорил. Конечно, масса всяких словечек существует. Как только люди не говорят. Но я даже не припомню, когда последний раз слышал что‑нибудь вроде этого – ну там – «башли» или «чувак»?
Возможно, с моей стороны это было не очень‑то «клёво», но я протянул руку и попробовал смахнуть «соплю» у нее с носа. Я знал, что она не смахнется. Она и не смахнулась.
– Ай! Ай! Пап, какого хрена ты делаешь? Совсем крыша поехала?
Шейла примчалась в комнату из кухни.
– Он пытался вырвать сережку у меня из ноздри! Вовсе я не «пытался вырвать», это она преувеличивала. Без всякой надобности она терла свой нос, который теперь и в самом деле покраснел.
– Что с тобой? – потребовала ответа Шейла.
– Вот‑вот, – присоединилась к ней Чарли. – Чего ты?
Я промолчал. Просто вышел из комнаты и отправился принимать ванну, заперев дверь от них обеих.
Пухленькая Жонкиль, с красными щечками и сопливым носиком, вызвала у меня в памяти эту сцену. К моему удовольствию, в конце концов она проснулась, и я был совершенно счастлив, получив возможность утешить ее и дать порцию густого, тягучего «Калпола». Я почувствовал себя полезным и нужным, а Жонкиль снова сразу заснула. Ох уж этот «Калпол».
Я еще вспоминал про сережку в носу у Чарли, когда вернулась Люси со своим кавалером. Она познакомила нас, и сразу стало ясно, что мои тревоги по поводу проколотой ноздри Чарли гроша ломаного не стоили. У этого типа, помимо нескольких золотых колечек в ушах, имелась пара колец в ноздре, и еще одно колечко оттягивало нижнюю губу. Кроме того, голова у него была выбрита с обеих сторон, а волосы на макушке торчали клочьями, как перья у курицы, застрявшей в изгороди из колючего кустарника.
– Это Марк, – сообщила Люси. – Я приготовлю кофе.
Обладатель петушиного гребня Марк вяло пожал мне руку. Пришлось сдержаться, чтобы при виде всего этого великолепия не рассмеяться ему в лицо.
– Очень приятно, Марк. – Затем я проследовал за Люси на кухню и сказал ей, что уже собрался домой. У меня не было желания торчать здесь третьим лишним.
– Выпейте с нами кофе, – предложила она, сунув мне в руку пустую чашку. Так я и стоял, пока закипал чайник. Люси насыпала в мою чашку ложку растворимого кофе и залила кипятком.
– С молоком?
Мы вместе вернулись в гостиную. Подняв ноги, Марк удобно устроился на диване, однако, увидев, что я возвращаюсь с чашкой кофе в руках, спустил ноги на пол и стал жевать нижнюю губу. Телевизор все еще работал, и программа с политическими дебатами тихо журчала как фон для нашей беседы. Люси расписывала, как они провели вечер. Марк время от времени хмыкал в подтверждение и поглядывал на экран. Каждый раз, как я поднимал глаза на Марка, в голове у меня проносилось: «Катись, катись, колечко, по блюдечку на крылечко!» Марк незаметно взглянул на часы.
Как бы между прочим Люси вдруг сказала:
– А вот Дэнни читает Бодлера.
– Бодлер – клёво, – откликнулся Марк, теребя одно из своих колечек в ухе.
– Что, в частности? – спросил я, просто чтобы поддержать разговор. В конце концов, я же совсем недавно читал книжку.
– Все, – вывернулся он. И добавил: – Не считаю нужным запоминать конкретные названия.
Это было сказано в такой форме, что не оставалось сомнений: любой, кто мог бы вспомнить, что именно ему понравилось у Бодлера, оказывался существом низшего порядка. Пока я собирался возразить, он перевел разговор на другую тему, насмешливо фыркнув при виде популярного политического деятеля.
– Марк – член отделения партии консерваторов, – сказала Люси, подняв брови.
– Ну да, так я и поверил, – ответил я, думая, что она шутит.
– А вы сами кто? – с издевкой спросил Марк и скривил губы. – Социалист‑утопист?
Я не понял, что он хотел этим сказать, но был почти счастлив, получив повод считать себя оскорбленным.
– Нет, но и вас с медной кружкой для сбора средств в фонд местной консервативной ячейки, простите, не представляю.
Почувствовав неладное, Люси бросилась спасать положение:
– А знаешь, Дэнни собирается в Таиланд.
– В Таиланд? Вот умора.
– Что значит умора?
– А что вы будете делать в Таиланде?
Я посмотрел на экстравагантные украшения, прицепленные к его ушам, и подумал о том, что мог бы с легкостью разделаться с ними при помощи кусачек.
– Мне там нечего делать? – Должно быть, это прозвучало как рычание.
– Да нет, если разобраться, здорово, что вы в свои годы собрались в Таиланд. Клёвое местечко.
– Оно действительно пользуется популярностью, – в отчаянии объявила Люси. – Правда, очень популярное место отдыха.
– Можно и так сказать. – Марк уже был сыт по горло. Он допил кофе и встал. – Пойду‑ка я домой. Клево было познакомиться с вами, – сказал он, глядя куда‑то в сторону.
«Пошел ты», – подумал я, но вслух произнес:
– И мне было обалденно приятно вас встретить. Тут я, возможно, хватил через край, однако это по крайней мере позволило мне посмотреть ему прямо в глаза. Я тоже умею быть ироничным.
Выпроводив этого гуся за дверь, Люси сказала:
– Жалко, что так вышло, но вы уж извините. Он казался занятным, когда мы познакомились. Только когда я привела его домой, подумала: караул!
– У него довольно экстравагантные металлические финтифлюшки на лице.
– Это что, у него еще и на языке шарик.
Надо же, а у меня даже если крохотный прыщик вскочит на языке, я все время трогаю его зубами.
– За каким чертом кому‑то может понадобиться шарик на языке?
Люси высунула свой язычок и провела им с игривым выражением по губам. Вот уж чего я не ожидал. Я ощутил, как кровь ударила мне румянцем в лицо.
Люси поднесла ладонь ко рту.
– Извините, – сказала она. – Я заставила вас покраснеть!
Между нами была не такая уж большая разница в возрасте, но Люси принадлежала к тому поколению, с которым я никак не мог попасть в такт. В мое время ни одна женщина не позволила бы себе такого легкомысленного намека. Мы предпочитали держаться в стиле веселых парочек с курортных открыток. Я решил, что пора уходить, прежде чем не наломал дров.
– Я вам очень благодарна за то, что вы меня выручили, – произнесла Люси, поднимаясь, чтобы проводить меня.
– Не за что. Мне самому было приятно.
Она поцеловала меня в щеку, и наши глаза встретились на мгновение, которое грозило затянуться. От нее приятно пахло духами.
– И мне, – сказала она, держа мою руку.
Ну и что? Я так и не понял, что у нее на уме, – прощается она со мной или тащит в постель? Мало я смыслю в таких вещах.
– Когда вы собрались в Таиланд?
– Через два дня.
– Когда вернетесь, все расскажете. Обещаете? Стоя на пороге, она махнула мне вслед рукой.

10

– Христос им в дышло! – сказал Мик. – Зачем им опиум?
Я насторожился: вдруг он чего скажет про Шарлотту? Но нет. Так Мик выражал свое впечатление от Чиангмая, и тут я был с ним согласен. Возможно, причиной была смена часовых поясов, но меня не покидало ощущение, что я вижу сны наяву; даже говорить не мог от изумления. Я заметил, что и Фил напрягся: каждый раз, когда Мик поминал имя Господа всуе, Фил морщился.
Да, Фил был с нами в Чиангмае. После того как я заезжал в его катакомбы, он позвонил мне и сообщил, что имел продолжительную беседу с Господом и Господь повелел ему ехать в Таиланд.
– Ты не обязан это делать, – помню, кричал я в трубку.
– На все Божья воля.
– А как же твои обязательства перед церковью? Перед прихожанами, которые нуждаются в тебе? Ведь ты же староста!
– Этот долг важнее. Господь ясно сообщил мне свою волю. Я нужен Чарли. Я нужен тебе. Я еду с тобой, и ты меня не отговоришь.
И действительно, я использовал все доводы, какие мог найти, но его уже вела святая стезя. Я помню, что положил трубку и упал на колени, чуть не кусая ковер, и все твердил: «Вот свезло, Господи, так свезло!» Благодаря ли везенью или же по Божьему промыслу, но Фил успел взять билет на наш рейс. Но еще большая удача заключалась в том, что Филу выпало сидеть в хвосте самолета, а у нас с Миком места оказались в начале салона.
В Чиангмае мы, как привидения, молча больше часа шатались по улицам, кишащим людьми и напоенным пряными ароматами. По крайней мере, как я с удовольствием заметил, Мика бесило, что Фил постоянно сжимал в правой руке черную Библию в кожаном переплете. Фил был похож на человека, готового в любой момент остановиться на первом углу, чтобы осчастливить туземцев подходящей цитатой.
Однако это ему не удалось: он был ошеломлен не меньше нас. Стоило выйти из отеля, оснащенного кондиционерами, ощущение было такое, будто тебя окунали в искрящийся тропический аквариум: люди скользили мимо как пестрые рыбы, а вы плыли, наталкиваясь в уличных водоворотах на барьерные рифы торговых рядов. Даже воздух, казалось, давно бы стоило сменить на свежий. Дрожащие, изломанные лучи фонарей отражались в гранях ночи, как на чешуе дракона, и слова Мика насчет опиума вывели нас наконец из состояния транса.
В тесноте рыночных проходов на огромных, как барабаны, сковородах и в круглых широких мисках размером с тележное колесо шипело какое‑то варево, наполняя воздух, сгустившийся до плотности дизельного топлива, ароматами лука и имбиря. Рев мопедов снующих рикш заглушал возгласы миниатюрных девушек, зазывающих в бары. Сказочные огни блистали на фоне бирюзового ночного неба, оранжевая луна терялась среди восточных светильников, а маленькие женщины в непонятных головных уборах дергали меня в это время за руки. Эти женщины, как я узнал позже, принадлежали к племени акха и торговали грошовыми бусами и серебряными браслетами. Их губы были выкрашены красным, а у некоторых виднелись заточенные зубы.
– И чего здесь только нет, – объявил Мик, на руке у которого висели две девушки. По его тону было ясно, что он начинает входить во вкус.
А Фил был в шоке: он медленно качал головой, и из горла у него вылетали прерывистые звуки, как у человека, которому трудно глотать. Моторикши разворачивались и останавливались перед ним, предлагая девочек, мальчиков, массаж, подделки швейцарских часов. Все это прямо вываливалось на вас, сшибало с ног.
– Ярмарка тщеславия, – еле слышно шептал Фил. Мы – все трое – постепенно таяли в знойной духоте. Футболка Мика намокла на животе, а под мышками образовались большие темные круги. Волосы у него прилипли ко лбу, как у человека, который только что вынырнул из воды. Вместе с лихорадкой уличной жизни влажный зной действовал на нас одурманивающе.
– Пива, – произнес Мик, – или я сломаюсь.
Я не разговаривал с ним почти три часа, с тех пор как мы последний раз цапнулись.
– Да, – согласился я. – Ты прав.
– Может быть, чашку освежающего чая? – вставил Фил.
У меня язык не поворачивается рассказать вам о нашем полете из Лондона в Бангкок, могу лишь сообщить – это был кошмар. Правда, нужно уточнить: проблема заключалась не в самом перелете, не в авиакомпании и не в качестве обслуживания.
Кошмаром был Мик, который не закрывал рот с того самого момента, как мы прибыли в Хитроу, и до посадки в Бангкоке.
Короткий перелет из Бангкока в Чиангмай еще можно было как‑то вытерпеть, благодаря тому что Мик, утомленный собственными выходками в течение предыдущего рейса, заснул и на протяжении второго этапа пути его розовая физиономия пребывала в состоянии покоя. Я был зол на самого себя за то, что вообще отправился в путь вместе с таким придурком. От меня также не скрылось молчаливое презрение, которое Мик своим поведением вызывал у Фила. Эта парочка просто бесила меня, один ничуть не меньше другого, так что все предприятие превращалось в цирк.
Пока Фил озирался со страхом, а Мик раскачивался и потирал заспанное лицо посреди зала ожидания в аэропорту Чиангмая, я организовал для нас отель. В распоряжении туристов предоставлялось все, что душе угодно, – от деревенской идиллии с тараканами под матрасом (которая, по мнению Фила, вполне бы нам подошла) до дворца с кондиционерами. Едва я остановился на компромиссном варианте под названием «Ривер вью», Мик вышел из ступора и затеял спор по поводу такси. Он решил, что я легкая мишень для местных хапуг. То, что я нашел водителя, готового отвезти нас в отель всего за сотню тайских батов, не имело значения. Мик отказался от его услуг, выбежал на улицу и вернулся с новым улыбающимся таксистом.
– Хватайте сумки, – приказал Мик. – Я уломал его за сто пятьдесят батов. Нужно уметь разговаривать с этими китаезами.
Я ничего не сказал. Мне очень хотелось высказаться, но вы должны понять, что у нас с Миком за последние сутки было четырнадцать (я сосчитал их в воздухе между Бангкоком и Чиангмаем) стычек и он довел меня до того, что я уже прекратил всякое сопротивление, покорно вверившись судьбе. Что касается Фила, то он просто не поднимал головы.
Не обращая внимания на воркующих девушек и сигналящих водителей, мы вышли из сутолоки рынка и нашли наконец бар – почти без проституток. Войдя внутрь, обрадованные наличием огромных электрических вееров, мы водрузили задницы на высокие стулья за стойкой и заказали холодное пиво для меня и Мика и чашку чая для Фила. Толку от опахал было мало, они лишь перемешивали душный воздух, нисколько его не охлаждая. Эффект от них был похож на то, как если бы вас время от времени задевали по лицу грязным полотенцем.
Мик заглотил свое пиво в один присест (оно прямо зашипело у него в горле) и тут же заказал еще пару. Он задумчиво рыгнул, оценивая качество солода.
– Нормальное пиво, – изрек он.
Я вытер обильно вспотевший лоб в знак согласия, в то время как Фил нервно помешивал свой чай.
Калейдоскоп бурной жизни, клокочущей за окном, не мог отвлечь меня от мыслей о Чарли. Я был предельно обескуражен: прилететь сюда за тридевять земель и не иметь возможности тут же кинуться к ней в тюрьму! Британское консульство в Чиангмае договорилось с тюремным начальством насчет моего посещения тюрьмы завтра на одиннадцать часов утра. Я убивал время, но сосредоточиться ни на чем не мог.
Смогу ли я обнять ее? Разрешат ли передать вещи, которые я привез? Шейла набила дорожную сумку мылом, шампунем, косметическим кремом, пакетами с витаминами, журналами, книгами и бог знает чем еще.
– Возьмешь? – говорила она во время моих сборов.
– Зачем это?
– Она так его любила, когда была маленькая. Возьми. Это был поеденный молью плюшевый медвежонок.
Я собирался взять еще сигарет, даже не зная, курит ли Чарли. Вероятно, курит. Но Шейла возражала против того, чтобы дети курили, так что я решил купить сигареты «такс фри» в аэропорту. Уж лучше сигареты, чем опиум.
– Перестань об этом думать, – произнес Мик, пытавшийся подставить лицо под веер.
– Не могу.
– Как о таком позабыть? – промолвил Фил. – Отец посещает дочь в узилище, так сказать.
До сих пор Мик воспринимал Фила и его двусмысленные высказывания с полным безразличием или же слегка встряхивал свои белокурые локоны каждый раз, как Фил что‑нибудь изрекал. Разочарование от того, что в нашей команде появится третий игрок, до сих пор читалось у него на лице.
– Вот почему ты такой раздражительный, – сказал он мне. – Ты все время думаешь о завтрашнем дне. Нужно расслабиться. И тебе тоже, Фил.
Проблемы начались еще до того, как мы сели в самолет в Хитроу. Сперва Мик допекал меня тем, что постоянно коверкал слово «Таиланд». Когда мы с ним покупали в киоске сигареты для Чарли, он спросил:
– Ты планируешь заехать в Бангкок, когда мы будем в Тайблянде?
– Зачем?
Он небрежно пожал плечами:
– Говорят, веселое местечко этот Бангкок.
– «Веселое»? Что ты имеешь в виду?
– Ну, туда все едут.
– Кто все?
Я отлично понимал, что он имеет в виду. Он засунул палец в ухо, притворяясь, что прочищает его. Тут я вспомнил о секс‑туризме.
– Ты хочешь туда заехать? Помню, я даже улыбнулся.
– Ну, просто взглянуть, что там творится. Он мне подмигнул.
Я положил блок «Мальборо» обратно на полку и повернулся к нему.
– Я туда не на секс‑тур еду, – сказал я спокойным тоном.
– Нет, я имел…
– Я еду туда по одной‑единственной причине – из‑за Чарли.
– Да нет, ты меня неправильно…
– Это не увеселительная прогулка, и не отпуск, и не возможность для тебя кинуть палку‑другую. Я еду туда, потому что мою дочь Шарлотту гноят в вонючей тюрьме в каком‑то Чиангмае.
– Дэнни, не заводись…
– Мы не собираемся смотреть голых баб, танцующих на эстраде и засовывающих себе в задницу шарики от пинг‑понга, так что, если у тебя это на уме, катись своей дорогой, как только мы приземлимся в Бангкоке, понял?
Тут разозлился он:
– Успокойся, ради бога! Посмотри на себя! Я только говорил…
– Я знаю, о чем ты говорил, и это ни к черту не годится.
– … что есть на что посмотреть, пока мы там будем, и нет смысла ходить вдоль и поперек по Тайблянду с постными лицами. Чарли ведь от этого легче не станет, согласись?
Я выскочил из зоны «такс‑фри» в поисках Фила, закончив первую нашу ссору из череды стычек, следующих одна за другой всю дорогу. И вот теперь Мик попивает пиво в местном баре после всех этих разговорчиков и говорит мне, чтобы я расслабился.
– В любом случае, – добавил он, – надо где‑то поесть.
Меньше всего я думал о еде. От жары у меня совершенно пропал аппетит, но даже если бы это было не так, вся эта прорва кафе и уличных разносчиков еды не смогли бы мне помочь. Чиангмай – город кулинаров. Здесь каждый житель, и его родственники, и знакомые, и приятели родственников подвизались в общепите, начиная от ресторанов с серебряной сервировкой и заканчивая последней забегаловкой в крысиной норе.
– Ты что закажешь на обед? – спросил я. – Собаку в ореховом соусе или обезьянку с манго?
– Не дури, – ответил Мик. – Это как в китайском ресторане. Я прав, Фил?
Фил прочистил горло, дотронулся до носа, но ничего не сказал.
Мику здесь было раздолье. В самом деле, он был здесь в своей стихии. Дома он больше всего любил индийскую и китайскую кухню, в то время как я от любой хоть чуть‑чуть острой еды потею и злюсь.
– Я что‑нибудь найду в отеле.
– Пуф‑ф‑ф‑ф! – фыркнул Мик с отвращением. Он знал, что в отеле ничего не было, кроме бара с картофельными чипсами и арахисом на бамбуковых подносах.
Но я не собирался становиться между Миком и его желудком. В самолете он ясно дал понять, что, если его лишат тайских оргий, он возьмет свое натуральным продуктом. По его требованию стюардессы только и делали, что подносили ему еду. Когда одна из этих сногсшибательно красивых стюардесс поздравила нас с прибытием на борт и церемонно поклонилась, Мик дотронулся до ее локтя и сказал:
– Не надо, куколка, не молись на меня, просто принеси джина.
Беда Мика заключалась в том, что улыбку любой из этих женщин он принимал за знак особого расположения и всерьез считал, что произвел фурор. Он не понимал, что умение услужливо улыбаться было неотъемлемой частью их восточной культуры. Он слишком привык к своенравному характеру наших женщин.
– На меня здесь молятся, – шепнул он мне, когда мы заняли места в самолете. – Эти девушки думают, что я бог.
– Это традиционный поклон, – пояснил я.
– Какой?
– Традиционный. Когда они складывают руки вот так.
– Как?
– Не прикидывайся.
Я должен был догадаться, что так будет не только в полете, но и в течение всего времени, пока мы будем в Таиланде. Он подзывал стюардессу, складывал руки у себя под носом, кланялся и обращался к ней доверительным шепотом:
– Видите вот этот маленький, скромненький обедик, который вы мне только что принесли? Не могли бы вы принести еще один? – И каждый раз это срабатывало.
Другая шутка, которая вызывала у него искренний восторг: поймать мой взгляд, поклониться и… пернуть. Ну а потом он напился.
Тем временем в баре гигантский веер нагнетал душный теплый воздух.
– Я сейчас подохну с голода, – проревел Мик. – Пошли поедим.
Мы стали расплачиваться. По крайней мере, мы с Миком. Я не замечал, чтобы Фил осквернял руки деньгами, с тех пор как мы сошли с самолета. Я не мог сообразить, в какой валюте указана сумма, и случайно дал бармену банкноту астрономического достоинства. Мик выхватил ее и сам заплатил по счету.
– Дай‑ка мне свои деньги, – прорычал он.
– Зачем?
– Потому что у тебя ветер в голове.
Это была его любимая фраза. Он постоянно говорил мне, что у меня «ветер в голове».
– Посмотри на себя: чуть не дал парню десять фунтов на чай. Неудивительно, что он так расплылся. Ты не можешь нормально соображать. Думаешь о другом. Давай мне кошелек.
– Не говори глупостей.
– Давай‑давай! Буду вашим банкиром. И ты, Фил, давай.
Не знаю почему, но я чувствовал себя довольно странно. Перелет и непривычные экзотические запахи расстроили мой желудок. Сказывалась усталость, и у меня почти двоилось в глазах. Кроме того, мне никак не удавалось отвлечься от мыслей о завтрашней встрече с Чарли. Я боялся, что не сдержу слез, как только увижу ее. Я был на грани срыва, и у меня щипало в глазах. Внезапно мой дом в Англии показался мне отчаянно далеким.
Я отдал Мику портмоне, наличные, кредитки – одним словом, все.
– Фил? – потребовал он.
Пальцы Фила потянулись к карману. Затем он передумал:
– Полагаю, в этом нет необходимости.
– Ладно, – сказал Мик, засовывая деньги в поясную сумку на своей внушительной талии. – Ты платишь за себя, я за нас.
Фил, похоже, его достал.
– А теперь пойдем куда‑нибудь и съедим жирного поросенка. За мной, ребята, и не отставайте. Уж я о вас позабочусь.

11

На следующий день я проснулся рано – сказывались последствия перелета. Фил спал в своем номере, а в нашем с Миком резко воняло овощами. Меня подташнивало, не знаю с чего: то ли из‑за предчувствия скорой встречи с Чарли, то ли из‑за вчерашнего ужина, а может, от вида задницы моего напарника. Мик во сне то и дело выставлял свой зад из‑под простыни. Этому парню часовые пояса были нипочем. Принимая душ, я особо не церемонился, но Мик продолжал храпеть и чмокать во сне, так что я быстро оделся и оставил его в номере одного.
Было пять тридцать утра, и никого из персонала отеля не было видно. Я вышел в сад покурить. Мои ожидания утренней прохлады оказались тщетными: в саду уже начинался зной и температура неумолимо ползла вверх на градус в минуту. Туманную дымку золотил рассеянный солнечный свет. Река Мэй Нам Пинг несла свои мутно‑зеленые воды сразу за оградой сада. До встречи с Чарли было еще шесть часов, и при мысли об этом у меня задрожала зажатая между пальцами сигарета.
В саду среди фонтанчиков вилась мощенная камнем дорожка, и все это выглядело очень красиво. На возвышении виднелся белый, как взбитые сливки, «домик для духов» – аккуратно убранный цветами, окруженный статуэтками и приношениями. Внутри домика мерцал огонек. В конце сада возвышалась пышная, обращенная к реке пагода с огромным улыбающимся Буддой. У ног Будды теснились прогоревшие палочки с благовониями. Скамьи в пагоде были вырезаны из тиса, обиты кожей, и объявление перед входом предупреждало о необходимости снять обувь. Что я и сделал, а также на всякий случай выбросил сигарету, но потом, увидев на низком столике пепельницу, вновь закурил, сел и стал смотреть, как течет река.
Я думал о Чарли и все старался понять, что же между нами разладилось. Я использовал обычные психологические подходы: ну, там, не упирается ли все в мой неосознанный протест против ее взросления или в «отцовскую ревность». Я мысленно прокрутил все эти доводы, и, хотя понимал, что ничего нельзя сбрасывать со счетов, ни один из них не попадал «в точку».
В детстве она постоянно обнимала меня. Она бежала к дверям, когда я приходил с работы, и прыгала ко мне на руки. Она прижималась ко мне, когда была нездорова, утомлена, обижена. Она обнимала меня, когда радовалась. Иногда это случалось по нескольку раз в день. Безотчетные, искренние порывы сердечной привязанности – величайшая радость в этой быстротечной жизни.
Потом Чарли стукнуло одиннадцать и всякие объятия прекратились. Забавно, но Фил рос более ласковым ребенком, и это удивляло меня: ведь мальчикам такое поведение не свойственно. Я думал, что он начнет взрослеть раньше. Но в свое время он тоже почувствовал необходимость уйти от откровенных выражений дружеских чувств к отцу. Не было никакого особого случая, который мог бы послужить толчком к отдалению. Просто они росли, становились независимыми, стремились вырваться из‑под опеки старших. Естественно, это причиняло мне боль. Только это в порядке вещей, и с этим приходится мириться, даже если хочешь, чтобы было как‑то иначе.
Внезапно у входа в пагоду появилась человеческая фигура. Я чуть не подскочил. Это была уборщица с метелкой в руке. Тайские женщины двигаются бесшумно, как солнечные зайчики, будто они бесплотны. Она улыбнулась и приветствовала меня глубоким поклоном, прежде чем оставить одного. Думаю, она заметила, что у меня влажные глаза.
Странно, но я больше никогда не видел эту женщину.
Потом появился Мик. Пробудившийся аппетит поднял его с постели. Глаза у него были красные, а нечесаные волосы торчали дыбом, как гребешок у заправского петуха. Безобразные армейские шорты спускались до середины мясистых икр, к тому же он решил осчастливить персонал отеля видом своей розовой ворсистой груди.
– Кофе, – прокаркал он.
– Надень рубашку. Он оглянулся:
– Зачем?
– Просто надень рубашку. Для приличия.
Он покачал головой так, будто я попросил его одеть туземный саронг, но ретировался в номер и через некоторое время вернулся в пестрой гавайской рубахе. Мы заказали «английский завтрак» – яичницу с ветчиной – и поели в саду. Полоски бекона были зажарены до хрустящих угольков. Мик заворчал, поднялся и тяжелой походкой двинулся на кухню. Не знаю, что он сказал, но вскоре нам принесли еще две порции, на этот раз поджаренные в меру. Мик расправился с яичницей и начал разглядывать поднос с фруктами.
Я попробовал кусочек незнакомого плода оранжевого цвета, но он мне не понравился. Мик заметил это и фыркнул.
– В чем дело? – спросил я.
– Ты невежа, – ответил он, подобрав булочкой остатки желтка на тарелке. – Это папайя. Попробовал как‑то продавать ее у себя, но никто не позарился. – Он поднес кусочек прямо к моему носу. – Ты только понюхай. Так только женские трусики пахнут!
Я отмахнулся от папайи и встал из‑за стола, собираясь закурить сигарету. Мик с явным наслаждением сам вдохнул аромат папайи и сунул ломтик в рот. А потом взялся за ананас.
– Ты когда‑нибудь ел такое? Изумительно! Прелестно! Восторг! Ел? Ты это пробовал?
– Да, – солгал я. – Очень вкусно.
Я все пытался сообразить, как бы мне ему сказать, что я собирался пойти в тюрьму один. Надо было дать ему понять: я не хочу, чтобы он присутствовал при моей встрече с Чарли. И пока я подыскивал тактичную формулировку, в голове крутилось: оставь меня с дочерью наедине, ты, большой жирный хрен.
– Очень вкусно? И это все, что ты можешь сказать? Очень вкусно? Пойду возьму еще.
С этими словами он снова тяжелым шагом двинулся на кухню.
Когда он вернулся с тарелкой ананасных ломтиков, я потушил сигарету и сказал:
– Слушай, Мик…
– Я тут думал, – перебил он меня, и при этом сок ручейком стекал по его небритому подбородку, – о том, как мы отправимся в тюрягу. Само собой, я тебя туда провожу, а как дойдет до вашей встречи с Чарли, пережду где‑нибудь…
– А…
– … чтобы ты мог с ней, так сказать, один на один повидаться.
– А… Спасибо.
– Отец и дочь, да? Снова вместе. Там я тебе нужен не буду. Может, ты считаешь, что буду, но здесь ты не прав.
Сонный Фил присоединился к нашему завтраку.
– А, – сказал Мик, ни к кому особо не обращаясь, – явление народу.
Управляющая отелем мадам Денг сказала мне, что час просили позвонить в Британское консульство. Согласно вчерашней договоренности, мы должны были встретиться с чиновником консульства, по имени Бразье‑Армстронг, у тюремной проходной. Я позвонил, и тайская секретарша сообщила мне, что Бразье‑Армстронг вызван по срочному делу. Она подтвердила, что тюремное начальство о нас знает и нам достаточно представиться дежурному.
За час до свидания меня охватила дрожь. Желудок был в отвратительном состоянии, и я крыл Мика почем зря за вчерашний ужин. Не помогли и проглоченные мною полпачки «Диокалма». У меня так тряслись руки, что Мику пришлось застегнуть мне рубашку.
– Мы сжаримся в этих доспехах, – пожаловался он.
– Мы же договорились. Не ной.
Мы решили появиться в костюмах, желая произвести как можно более благоприятное впечатление. Я не мог допустить, чтобы Мик красовался там в армейских шортах. Теперь мы были в рубашках, в галстуках и темных пиджаках.
– Запомни, – предупредил я, – все, что движется, приветствуй поклоном.
Мик сложил ладони под носом:
– Повинуюсь.

У меня была сумка вещей для Чарли.
– Сигареты! – закричал я. – Я забыл сигареты!
Мик вытащил два блока:
– Вот, возьми. Я в аэропорту купил, пока ты валял дурака.
Меня тронула его забота.
– А ты взял что‑нибудь для Чарли? – спросил я Фила.
Он был уязвлен:
– Ну конечно!
Фил выудил из своей дорожной сумки карманную Библию, похожую на ту, что он постоянно носил с собой, и зубную щетку – уж не подарок ли с Рождества?
Мик многозначительно посмотрел на меня.
Из отеля мы вышли с большим запасом времени. Мик подозвал моторикшу. Однако, когда он попробовал обратиться к рикше по‑английски, тот ничего не понял. Ему, похоже, совсем не улыбалась перспектива запихнуть нас всех в свою коляску, но все уладилось, когда Мик помахал банкнотой у него перед носом. Нам пришлось показать нашему возчику, куда нам ехать, по карте города.
Через минуту мы уже пеклись на жаре в веренице городского транспорта. Чиангмай днем вызывал ничуть не меньшее потрясение, чем ночью. Старый город был огражден высокой стеной красного кирпича, возведенной в восемнадцатом веке, и покрыт сетью каналов с черепахами и лягушками. Мы проезжали по улицам старого города, в цветущих деревьях, мимо сияющих красным лаком храмов с золотыми куполами и остовов древних руин. Наш рикша ловко объезжал монахов в шафрановых одеяниях и женщин с большими корзинами на коромыслах. Все выглядело необычайно экзотично, но, по правде сказать, мне было не до этого, потому что меня не отпускали резь и тяжесть в желудке. Мик ерзал на сиденье и обтирал лоб большим белым платком. Фил, сжимавший в руках свою потертую карманную Библию, выглядел бледным и нездоровым.
Поколесив по городу, свернув на Рэтуити, рикша завез нас наконец во двор женской тюрьмы. Я удивился, увидев современное здание из светлого бетона; возможно, я ожидал увидеть кишащую крысами яму в земле. У ступеней входа была установлена статуя тайского солдата с ребенком на руках. Пока Мик и Фил выбирались из коляски, я огляделся, и первым, что бросилось в глаза, оказалась свалка разбитых автомобилей. Из маленьких непрозрачных окон камер доносилась музыка. В узких оконных проемах виднелись простыни и полотенца, вывешенные на просушку.
– Ну что, отец, ты готов? – услышал я голос Фила. Мик прикоснулся к моей руке.
– Ну, – сказал он. – Приехали.
Он расплатился с рикшей, и мы, трое в темных костюмах, поднялись по ступеням и вошли в здание тюрьмы. Несколько угрюмых тайцев сидели внутри на пластмассовых стульях. Вправо по коридору уходила вереница застекленных служебных помещений.
Стойка администратора была пуста. Я почувствовал облегчение, поскольку современный, стерильный вид этого места развеял некоторые мои опасения. Если не считать жары, оно выглядело не более зловеще, чем любая британская тюряга.
В конце концов появился служащий в голубой полицейской рубахе. Я сделал ему поклон и объяснил, кто я такой. Он жестом пригласил нас сесть рядом с другими ожидающими своей очереди тайцами. Фил постоянно засовывал себе палец за воротничок, чтобы шея проветривалась. Через несколько минут появился другой служащий, который отвел нас в маленький кабинет с металлическими шкафами для документов и огромным работающим вентилятором. У него, по‑видимому, было плохое настроение. Мы все трое поклонились ему, а когда Мик протянул руку на западный манер, я со страхом увидел, что у него в ладони была зажата сложенная тайская банкнота. Одним ловким движением чиновник спрятал деньги, после чего жестом пригласил нас сесть.
Затем он вышел.
– Ты, идиот хренов!
– Я знаю, что делаю, – ответил Мик.
– Из‑за чего шум? – спросил Фил, пропустивший фокус.
– Мы все окажемся на десять лет в этой парилке, если ты будешь продолжать откалывать такие трюки.
– Какие? – поинтересовался Фил.
– Ты не понимаешь, чего говоришь. Взял ведь? А теперь послушай. Я притащил сюда все свои сбережения. – Мик похлопал по своей пухлой поясной сумке. – Они у меня в крупных долларовых купюрах. Считай, что они твои.
– Да что происходит? – продолжал допытываться Фил.
Я посмотрел на Мика с открытым ртом. Сбережения? Я не представлял себе, сколько это может быть. Но он предлагал их в качестве взятки тюремщикам. У меня закружилась голова. Служащий вернулся, держа в руке пачку бумаг. Теперь он весь сиял.
– Вы хотите смотреть ваша дочь, да?
Я кивнул:
– Если это возможно.
– Да, ваш дочь у нас, да. Но она не хотеть вас видеть!
– Понимаю, – ответил я. – В консульстве нас предупредили, что она не хочет со мной встречаться. Но у меня есть для нее вещи.
Я похлопал по дорожной сумке с шампунями, мылом и сигаретами.
Мик уже складывал себе в ладонь новую купюру, но тут чиновник радостно произнес:
– Нет проблем. Вы ей отец. Вы хорошо ей видеть. Мы ее заставлять.
– Очень благодарны, – ответил Мик, предлагая ему сигарету и заботливо оставляя открытую пачку на столе. – Очень благодарны.
– Мы хорошо смотреть за ней, – сказал тюремный офицер. – Мой тоже отец. Мы не кидай твоя дочь акулам!
Он улыбнулся, кивнул и выдохнул дым. Мы с Ми‑ком улыбнулись, кивнули и выдохнули дым. Фил снова потрогал свой воротник, на лице его изобразилась мучительная гримаса. Это было невыносимо. Я страшно боялся, что в любой момент все может пойти к чертям.
Мы еще недолго покурили и поулыбались. Потом служащий сказал, что пойдет посмотрит, готова ли она к свиданию.
– Что‑то я не представляю, Мик, как ты собираешься все это провернуть?
С него градом катился пот, и вообще вся эта процедура была донельзя тяжела из‑за жары.
– Сам не знаю, Дэнни. Жду, когда осенит. Может, попробую поговорить с этим парнем.
Улыбающийся чиновник вернулся и поманил нас за собой в коридор. Он открыл решетчатую дверь, и мы зашли в помещение, где в хлопчатых пижамах сидели несколько тайских женщин‑заключенных. При нашем появлении они равнодушно отвернулись. В помещении стоял тяжелый, спертый воздух. Потом нас провели в комнату для свиданий.
– Я там подожду, – сказал Мик.
– Нет! Останься! И ты, Фил, тоже!
Внезапно я захотел, чтобы они оба были со мной.
– Она идет сейчас, – сказал служащий. – Надзирательница ведет ей.
Чарли. Я вот‑вот должен был увидеть Чарли. Мы услышали голоса и шлепки пластиковых сандалий, когда они подходили к комнате. Первой вошла надзирательница, ведя за собой свою неохотно взглянувшую на меня узницу.
Я не узнал ее. Наши глаза встретились, и мы пристально всмотрелись друг в друга. Не было произнесено ни слова. Мик, Фил, я, она и два тайских тюремных чиновника молча стояли в душной комнате. Фил покачал головой.
– Чего‑то я не понимаю, – произнес наконец Мик. Я повернулся к чиновнику:
– Эту можете скормить акулам, – сказал я. – Это не моя дочь.

12

Она на надавила точку на моей ступне, и я снова дернулся.
– Сердце, – сказала она. – У вас проблемы с сердцем.
Сидевший рядом с задранными ногами Мик издал негромкий стон, и массировавшая ему ноги девушка хихикнула.
– У него болит…
Она не находила подходящего английского слова, поэтому повернулась и показала на спину, над поясницей.
– Печень, – подсказал я ей. – У него больная печень.
– Ой! – вскрикнул Мик, когда массажистка вновь взялась за его ступню.
Мик относился ко всему скептически, зато я был потрясен увиденным. Не так давно у меня действительно слегка побаливало сердце, а здесь мне сразу поставили диагноз. Что касается Мика, который настоял на том, чтобы прихватить с собой на сеанс массажа пару бутылок пива, то можно было диву даваться, что у него вообще есть печень.
Сходить на массаж предложил Мик. После неудачного утреннего свидания в тюрьме мы провели бестолковый день, названивая в консульство, и в результате хлопнули пива в небольшом баре напротив ворот Тха Фай. Фил ушел в отель, сославшись на усталость; он явно не одобрял нашего пристрастия к пиву.
– Кроме шуток, – сказал Мик, когда он ушел, – Фил – настоящий тормоз.
– Точно.
Я с этим не спорил.
– Как горбун на закорках.
– Угу.
– Слушай, а в кого он такой уродился? Даже не похож на тебя. Ты уверен, что он твой?
– Полегче, Мик.
По невежеству я воображал, будто «тайский массаж» – это просто эвфемизм «веселого заведения». Я ничего не знал о древних традициях тайского массажа, так что слегка удивился, попав в местечко, больше смахивающее на больничную палату, чем на бордель.
Нам предложили переодеться в спортивные шорты и усадили в удобные кресла с подлокотниками. Ноги мы вытянули на скамеечки, а две дамы примерно одного возраста с нами принесли кокосовое масло и принялись массировать наши ступни. Я глубоко вздыхал всякий раз, как массажистка надавливала на неведомые косточки и мышцы в моих ногах. Огромный вентилятор медленно вращался, разгоняя воздух.
И вот я лежал в массажном кабинете и размышлял о том, что мне сказал Мик. Наверное, каждый мужчина задавал себе этот вопрос. Озадачивался – а его ли это ребенок? Особенно если малыш подрос и вдруг ни с того ни с сего превратился в религиозного ханжу или заядлого наркомана. Я далек от религии, а Фил так прямо и родился в веригах. Он и стрижется под горшок, как монах, только без тонзуры. Вот кому лысина придется к лицу. Но хотя он и ниже меня ростом, сложение у него мое, и глаза мои, и привычка хмурить брови в раздумье. Так что, как бы мне порой ни хотелось брякнуть Шейле, что она залетела от другого, на самом деле я знаю – Фил мой сын. Мой до мозга костей.
Тем временем Мик, откинувшись в кресле, потягивал пиво из горлышка.
– Нам надо разыскать этого педика Бразье‑Армстронга. Чего он от нас бегает? Ведь обещал, что будет в тюрьме.
Бразье‑Армстронгу здорово доставалось от Мика. Должен сказать, что я и сам был порядочно зол на консула за то, что тот не пришел на встречу, ведь он мог помочь нам разобраться в ситуации. У ворот тюрьмы мы взяли моторикшу и поехали на его тарахтящей газонокосилке прямо в консульство, расположенное в здании IBM на улице Уэй Кау. По пути мы выдерживали натиск водителя, который настойчиво предлагал нам всякую всячину.

Водитель: Девочка хотеть?
Мик: Нет.
Водитель: Мальчик хотеть?
Мик: Отчепись.
Водитель: Травка?
Мик: Веди свою таратайку.
Водитель: Толстушка хотеть? У моя много толстушка.
Мик: Во раскатал губу. Заткнись.

Когда мы наконец подъехали к консульству, оно оказалось закрытым, сотрудники ушли по домам, и я не смог найти даже девицу, с которой разговаривал по телефону.
Нам оставалось только греться на солнышке.
В тюрьме, конечно, мы сильно нашумели. Просто я вышел из себя. К тому же мне было не выбраться из комнаты для свиданий, пока надзиратель не открыл решетку. Когда я вернулся, все продолжали говорить хором, кроме девушки, которую они выдавали за Чарли. Когда тайские чиновники установили, что это не моя дочь, надзирательницы увели ее в камеру, а нас проводили обратно в кабинет к офицеру охраны.
Офицер никак не мог сообразить, что вообще творится. Он вызвал полдюжины других офицеров, которые принесли кипы бумаг с именем Чарли, датой ее рождения и нашим адресом в Англии. Были там и постановления Королевского суда, но на тайском, без перевода. В кабинете все кричали одновременно. Бумаги были в порядке. Почему же я не доволен?
– Она не твой дочь?
– Это я и пытаюсь вам объяснить.
– Тогда зачем ты приезжать?
И все начиналось с начала.
– Это не твой дочь?
– В сотый раз повторяю – «нет»!
– Ты знать, кто она?
– Спросите у нее сами!
У Мика возникла блестящая идея – отчего бы нам с ней не поговорить? Офицер ответил, что это невозможно. Наконец Фил предложил связаться с консульством и пригласить консула, чтобы тот сам попробовал во всем разобраться. Они позвонили в консульство, но Бразье‑Армстронга на месте не оказалось.
Нам все же удалось установить, что никакой другой Чарли в тюрьме нет. Мне пришло в голову, что она могла как‑то схитрить, лишь бы не встречаться со мной. Все же здесь содержались еще четыре фа‑ранга женского пола: американка, австралийка и две немки по обвинению в контрабанде наркотиков. Всех четырех привели в помещение для свиданий, чтобы мы сами – для тайцев все белые на одно лицо – смогли убедиться, что никакого сговора не было и они не поменялись с Чарли местами. Мою дочь среди них я не нашел.
Мы пожали руку чиновнику, который нами занимался, поклонились и вышли. Даже от ворот было слышно, как офицеры кричат друг на друга. Похоже, они переживали свой «прокол», да еще на глазах у трех иностранцев в темных костюмах. На улице Мик сорвал с себя галстук и энергично замахал им, останавливая моторикшу.
– В бар! – проревел он. – В любой бар!

Массажистка до хруста в суставах по очереди вытягивала мои пальцы. Я посмотрел ей в глаза, и она застенчиво улыбнулась, прежде чем продолжить процедуру.
– Завтра утром, – сказал я, – мы первым делом пойдем в консульство.
Весь день мы провели, обсуждая, что же случилось, но не нашли никакого ответа. Я был почти парализован от ужаса. Если Чарли нет в тюрьме, тогда где она? В Англии? К тому же на меня сильно подействовала готовность Мика отдать все свои сбережения на подкуп тюремных властей. Я то и дело поглядывал на его поясную сумку, на которой он держал свою пухлую розовую руку. Естественно, я был рад, что не пришлось приводить в действие его отчаянный план, но как я должен вести себя с человеком, готовым ради меня на такие жертвы?
Где‑то во мне бродило одно жуткое подозрение, которое я все время пытался вытолкать из головы. Подозрение, что, возможно, Чарли вообще уже нет в живых. Избавиться от этой мысли никак не удавалось. Страх рыскал где‑то на грани сознания, как зверь, бродящий кругами ночью у костра в джунглях. И все же я не терял надежду на Британское консульство. Там должны выяснить, что случилось с Чарли, и, может, даже посоветовать мне, как быть дальше.
Массажистка надавила у меня на какой‑то нерв, и я сильно дернулся.
– Сердце, – тихо произнесла она извиняющимся тоном. – Сердце.
Не оставалось ничего другого, как ждать встречи с Бразье‑Армстронгом.
– Он обязан был поехать с нами! – Мик выразительно поднял палец. – Педик несчастный. Все утро из‑за него просрали! Прости, милая, – обратился он к массажистке, поставив бутылку на пол и склонив голову в поклоне, чтобы искупить свою вину.
Она хихикнула и опустила глаза. Мик заговорщицки похлопал меня по руке: – Видал? Она мне глазки строит.

13

Несмотря на то что с похмелья у него трещала го‑лова, Мик свирепел с каждой минутой все сильнее. В своей гавайской рубахе и шортах он стоял в консульстве, навалившись на стол, и вид у него был, как минимум, угрожающий. Я тоже потерял надежду найти общий язык с секретаршей. Мне хотелось выпить стакан холодной воды, чтобы прийти в себя.
– То есть вас нужно понимать так, – говорил Мик, рубя ладонью воздух, – что вы не только не в курсе, где сейчас находится Бразье‑Армстронг, но вы не знаете даже, когда он здесь появится.
Фил не стоял в стороне. Он прищурился и, сложив руки, будто в молитве, изрек:
– Отец приехал за дочерью. Консул обязан нас принять.
Не знаю, как это подействовало на секретаршу, на меня – довольно сильно.
Интересная штука, эта восточная учтивость. Женщина в консульстве, представившаяся как миссис Дуонг‑саа (хотя она неплохо говорила по‑английски, мы так до конца и не выяснили ее статус), встретила нас крайне вежливо. Но стоило нам потребовать, чтобы она немедленно связалась с Бразье‑Армстронгом, ее традиционная тайская улыбка улетучилась. Хотя только что перед этим она выражала нам сочувствие, обещала «принять участие» и сообщить о достигнутых результатах.
– Когда это будет? – спросил я.
– Как только я буду располагать необходимыми сведениями, – отвечала она.
– Нет, меня это не устраивает. Надо действовать. Я настаиваю, чтобы вы безотлагательно поговорили с администрацией тюрьмы.
Весьма любезно она заверила нас, что, очевидно, произошла какая‑то серьезная ошибка и что потребуется уладить многочисленные формальности.
– Плевать я хотел на формальности, – прорычал Мик. – Где Бразье‑Армстронг?
«Восточная учтивость» состоит из благожелательных улыбок, выражений сочувствия, уклончивых заверений и хорошо натренированной мимики, свидетельствующей о компетентности и умении владеть собой. Когда Мик потребовал немедленной встречи с Бразье‑Армстронгом, вид у миссис Дуонг‑саа стал такой, будто она получила пощечину. Черты ее лица заметно обострились.
М‑р Бразье‑Армстронг уехал по неотложному делу. Связаться с ним невозможно. Он не сказал точно, когда вернется. Тут я спросил, где конкретно может сейчас находиться консул. На данный момент миссис Дуонг‑саа не владела точной информацией. Ее лицо окаменело, а глаза сощурились от злости.
Я опустился в кресло. Чем больше я обо всем этом думал, тем сильнее у меня раскалывалась голова. После массажного кабинета мы с Миком напились вчера вечером до беспамятства. В угловом баре на Лой Кра оказалось полно молоденьких проституток. Веселые такие девчушки примерно одного возраста с Чарли. Помню, Мик меня все подначивал, а я их пивом поил.
– Знаете что? – сказал Мик. – Нет никакого вашего Бразье‑Армстронга. В природе не существует, а есть только вы и этот стол.
– Ха‑ха! – оценил шутку Фил.
Миссис Дуонг‑саа только открыла рот, как зазвонил телефон. Мик снял трубку, секретарша встрепенулась, но Мик отступил на несколько шагов и сообщил звонившему:
– Британское консульство в Чиангмае закрыто до тех пор, пока мы не разберемся с бардаком в местной тюрьме. До свиданья. Кто я такой? Британский посол в малиновом жилете. Просьба не беспокоить. – Он исключительно элегантно положил трубку на рычажок.
– Мы останемся здесь, у этого аппарата, – сказал Мик, – пока вы не сообщите Бразье‑Армстронгу, что его ждут.
Дуонг‑саа вызвала кого‑то по селектору и быстро заговорила по‑тайски, холодно взирая на нас в течение всего разговора. На другом конце ей что‑то сказали, в ответ она повысила голос октавой выше. Нам она сообщила:
– М‑р Бразье‑Армстронг встретится с вами в отеле.
– Победа! – воскликнул Фил.
– Когда? – спросил я.
– Если удастся, сегодня. Или завтра.
– А говорила связаться не может, – сказал Мик.
– Брось ты, – одернул его я. – Передайте консулу, чтобы он не забыл о назначенной встрече.
– Вы добились чего хотели! – сказала она дрожащим голосом. – Теперь уходите!
– Если он не придет, – предупредил Мик, – мы снова вас навестим.
– Я вызову полицию.
– Валяй, – сказал Мик. Лицо у него стало темно‑красным. – За пятьсот баксов они тебя проводят пинками до самого Бангкока. Я знаю, как в этой стране дела делаются.
Я потащил его к выходу.
– Хватит. Пошли. Мне нужно выпить воды.
– Воды? – переспросил Фил. – Это хорошо.

Жизнь состоит из потерь. Я знавал человека, который потерял семилетнюю дочь. У девочки была редкая форма лейкемии, и отцу пришлось смотреть, как она медленно умирает.
Если у тебя есть дети, ты хочешь, во‑первых, умереть раньше, чем они; ведь это безмерное горе, когда приходится хоронить ребенка. И во‑вторых, дожить до того момента, когда твои дети вырастут и крепко встанут на ноги. Когда Чарли ушла из дома и перестала с нами общаться, я часто возвращался в мыслях к тому бедняге, у которого умерла маленькая дочка.
Понимаете, он так и не смог пережить ее потерю. Это нельзя пережить. Весь мир стал для него другим. Однажды он сказал мне, на что это похоже: будто из мира за одну ночь пропали краски и отныне все вокруг пронизано сквозным чувством утраты. До того как случилась эта беда, он был довольно высокомерным человеком, навязывал свое мнение по любому поводу; но смерть дочки так его подкосила, что он как бы вообще отказался от собственных оценок и мнений.
На следующий день после скандала в Британском консульстве Фил, словно угадав, какие мысли меня осаждают, сказал:
– Думаю, нам пора помолиться Господу. Ты так не считаешь? Пойдем ко мне в номер, там спокойней.
Помню, я едва мотнул головой, мол, спасибо, без фильтра не курю. Понимаете, я не верю в Бога, так что мне пришлось подавить слабенький внутренний голосок, который звал меня согласиться с сыном и помолиться за здоровье Чарли, за то, чтобы она была жива.
Я отошел в тенек к бассейну, раскрыл ежедневную «Бангкок Пост» на английском и прочитал в ней заметку, от которой у меня на весь день остался неприятный осадок. Речь шла о контрабанде наркотиков. Мать с младенцем на руках арестовали, когда она пыталась выехать из Таиланда. Младенец оказался мертвым. Его тушка была выпотрошена, высушена и набита первосортным героином.

Когда жара начала понемногу спадать, я решил заглянуть в древний буддийский храм, мимо которого мы проходили утром. Честно говоря, я рассчитывал выкроить таким образом пару минут, чтобы побыть одному и спокойно подумать. Я пытался тактично растолковать своим спутникам, что провожатые мне не нужны и что они с пользой могли бы провести этот вечер в городе, но отделаться от них было невозможно.
Храм оказался оазисом тишины среди бестолковой городской суеты. Крыша пагоды литым золотом сверкала в лучах вечернего солнца. Завидев резных драконов у входа, Мик достал фотоаппарат. Мы уже собирались снять обувь и войти внутрь (Фил от этой затеи отказался: он не собирался смотреть на языческих идолов), когда я заметил пожилого буддийского монаха в желтой одежде, сидящего поблизости под деревом. Монах не предавался медитации. Он с удовольствием курил сигарету.
Мик фыркнул.
– А еще монах, – сказал он. – Этим все сказано.
– Неподобающее занятие для духовного лица, – согласился Фил.
Почему «этим все сказано», я не уловил, а Мик, помахивая аппаратом, подошел к монаху. Тот был не прочь сфотографироваться. Затем Мик уселся рядом с ним и тоже закурил. Я воспользовался моментом, снял обувь и шагнул в храм.
– Зайдешь? – спросил я Фила. Он попятился.
– Лучше прогуляюсь.
Фил страшно потел в своих черных саржевых брюках.
– Там прохладно.
– Нет, не пойду.
Меня удивило выражение его лица. Большим пальцем он поглаживал корешок Священного Писания – я и прежде замечал у него это нервное движение. И тут я понял, как он смотрит на все то, с чем нам волей‑неволей пришлось столкнуться: наркотики, тюрьма, проститутки, языческие храмы. Фил чувствовал себя в бездне греха. Мы завели его в такое жуткое место, что даже прекрасная древняя пагода вызывала у него страх. Там, где я видел лакированного дракона, он видел резного идола; там, где я чувствовал запах благовоний, он ощущал дыхание змея. Дракон в храме высовывал свой крученый язык, угрожая заразить Фила ядом безбожных суеверий.
Фил помахал мне на прощание Библией и быстро пошел прочь, будто опасаясь продолжения уговоров. Я вошел в храм.
Здесь действительно было прохладнее, и храм внутри был весь залит светом. Его стены сверкали красным лаком. У подножия огромного латунного изваяния Будды горели несколько тонких свечей, отражаясь бликами на полированной груди, щеках и лбу. Я сел на скрипучий тисовый пол.
Подведенные глаза Будды смотрели на меня без гнева, без радости, с выражением спокойного участия. Внезапно у меня вырвался тяжелый вздох. Он был такой громкий и глубокий, что я в смущении оглянулся. В храме больше никого не было. Мне показалось, будто я сдерживал дыхание с того самого момента, как сошел с самолета. Вздох повторился – непроизвольный, как кашель; вместе с ним по телу прошла легкая дрожь, и храм отозвался на нее всеми своими нишами и закоулками.
Два дня я провел, пытаясь отгородиться от кричащего карнавала уличной жизни, от чертова колеса впечатлений, от беспрестанных атак на мой рассудок, от ужаса в ожидании того, с чем мне придется столкнуться в местной тюрьме, от разочарования и тяжелых размышлений. И вот просто благодаря тому, что я зашел в храм, мое страдание наконец нашло выход. Я закрыл глаза и обхватил голову руками.
Прошло много времени, прежде чем я почувствовал, как кто‑то подошел ко мне сзади. Я не стал поднимать головы. Если это Мик, я еще не был готов с ним разговаривать. В храме было тихо. Я слышал его размеренное дыхание, по крайней мере до тех пор, пока ритмы наших вздохов не совпали, и был рад, что в кои‑то веки у него хватило такта не нарушать молчание. Его рукав коснулся моего. Он просидел со мной минут десять, и его присутствие подействовало на меня успокаивающе. Когда я открыл глаза, вокруг было пусто. Я поднялся и вышел.
Мик ждал меня под деревом. Монаха рядом с ним не было. Я подошел, взял сигарету из протянутой пачки, а Мик, посмеиваясь, принялся рассказывать о монахе. Оказалось, что тот провел семь лет в Бирмингеме и говорил с заметным акцентом. Он прочитал Мику короткую лекцию о буддизме и теперь Мик начал толковать мне о Восьмеричном пути: правильные слова, правильные поступки и все такое. 
– Молодец, Мик. Выкурил сигаретку с монахом – и уже дзен‑мастер.
Мое замечание его задело:
– Ну ты и язва!
– Пошли, что ли?
Мик встал и сбросил ботинки.
– Дай‑ка я сначала в храм загляну.
– А ты что, там не был?
– Нет. Погоди, я быстро.
– А кто туда заходил? Монах? Мик посмотрел на меня:
– Никто не заходил.
– Уверен?
– Да. А что?
– Ничего. Иди.
Мик, наверное, путал. Ведь кто‑то сидел рядом со мной. Я чувствовал, как он касался моей одежды. Я слышал его дыхание. От воспоминания у меня кровь прилила к лицу. Я решил, что это от жары. Даже вот голова закружилась.
А насчет монаха Мик, наверное, был прав. Можно ли достичь нирваны с сигаретой в зубах? Мне захотелось вернуться в отель и вздремнуть. Я подождал, пока Мик, получив просветление, втиснет ноги в сандалии, и еще раз спросил:
– Ты уверен, что тот монах не заходил в храм, пока я там был?
– На все сто, – ответил он. – Чего ты дергаешься?

Это непонятное переживание так меня разбередило, что в отеле я решил обсудить его с Филом и тихо постучал в дверь его номера. Впустив меня, он уселся на жесткий стул, на котором, очевидно, коротал время и до моего прихода.
– Фил?…
– Да, отец.
– Фил, сегодня, когда я был в храме…
– Да?
– Как бы ты…
– Слушаю.
– Да нет, ничего серьезного.
– Ничего серьезного?
– Ничего.
Я вышел и прикрыл за собой дверь, оставив Фила в полном замешательстве. Выражение его лица оказалось для меня просто невыносимым.
Позже, в номере, мне снился сон. Я видел старую женщину с резным деревянным лицом. Она звонила в храмовый колокольчик, потом поднесла его к моему лицу. Звон колокольчика превратился в телефонный звонок. Я повернулся на кровати и поднял трубку.
– Да? – просипел я. – Да. Спущусь через минуту. Мик сонно заморгал, уставившись на меня со своей кровати.
– В чем дело?
– Бразье‑Армстронг. Ждет внизу. Ты спи. Я с ним сам поговорю.
– Черта с два, – отозвался Мик.

14

Бразье‑Армстронг сидел, скрестив ноги, на высоком стуле у стойки и помешивал соломинкой в стакане ядовито‑зеленое питье. Помню, меня поразила его молодость. Я не ожидал увидеть юнца в футболке и хлопчатых брюках. Возможно, я рассчитывал встретить консула в легком белом костюме и соломенной шляпе. На самом деле ему было лет тридцать, но из‑за длинных белокурых волос и светлых голубых глаз он походил на студента, только что выбежавшего из аудитории. Он повернулся и заметил мой оценивающий взгляд.
– А‑а! – воскликнул он, спрыгивая со стула и протягивая мне руку. – Вы, должно быть, м‑р Иннес! Очень рад, что наконец‑то нашел вас! – Он произнес это так, будто я всеми силами уклонялся от встречи. Тем не менее он одарил меня приветливым взглядом, улыбкой и крепким рукопожатием; ну просто старые друзья, да и только. – Что будете пить?
– Сок.
Я ожидал, что он припомнит мне скандал в консульстве, но об этом разговора не было. Зато он в деталях расписал мне, как его вызвали в соседнюю провинцию, чтобы разобраться с вопросом, который разрешился сам собой еще до того, как он туда добирался. Тем временем подошел Мик и молча уселся на стул рядом. Я представил их друг другу. Мик фыркнул.
– Мы с Даниелем как раз заказали себе выпить. Вы что возьмете?
Мик взглянул на меня и сказал:
– Я, Даниель, возьму пива. Бразье‑Армстронг продолжал делиться впечатлениями от поездки и так увлекся, что чуть не брызгал слюной и время от времени проводил по губам своим длинным, изящным пальцем. Он был нервным, но обаятельным человеком. Этакий выпускник элитной школы, чьи безупречные манеры подтверждены дипломом. Парень хорошо бы смотрелся на крикетной площадке в Итоне.
Любой простой человек немедленно даст вам почувствовать – нравитесь вы ему или нет. А представители среднего класса свое мнение придержат при себе, так что вы ни о чем и подозревать не будете, пока не окажется уже слишком поздно. Я понимаю, какую пользу это им приносит и по службе, и в личной жизни. Рабочий люд выгод от лицемерия получает значительно меньше.
Не знаю, можно ли из этого заключить, что средний класс в своей массе беспринципен, а рабочий класс поголовно туп, но Мик ни на какие улыбки и веселую болтовню Бразье‑Армстронга не поддавался и смотрел на меня, подняв бровь. Повернувшись вполоборота к нашему собеседнику, он спросил:
– Так вы здесь, значит, британский консул?
– Расплата за грехи мои, – ответил Бразье‑Армстронг со смешком, слегка качнувшись на стуле.
– Господи, помоги нам.
Наступила пауза, в течение которой мы наблюдали эффект, произведенный этими словами. Бразье‑Армстронг опустил плечи и принял серьезное выражение лица.
– Ладно, – сказал он. – Судя по тому, как разворачиваются события, помощь Господа нам не помешает. Я все делаю, чтобы разобраться в вашей странной ситуации. Я приехал сюда прямо из тюрьмы. Кстати, могу сказать вам, – тут он снова улыбнулся, – ну и защемили вы их начальству хвост.
– А что здесь смешного? – спросил Мик.
– Ничего. Безусловно. Я как раз собирался сообщить Даниелю все, что пока смог узнать.
– Давайте этим и займемся, – предложил я.
– По поводу арестованной девушки. Ее имя Клэр Мёрчант. Она обвиняется в контрабанде наркотиков. У нее, как теперь выяснилось, был паспорт вашей дочери, и она созналась, что украла его.
– Когда? Где?
– Не знаю. С виду они похожи, так что она даже фотографию не меняла. Тайцы ничего не заподозрили.
– Когда она украла паспорт? Вы можете с ней серьезно поговорить? – спросил Мик.
– Мы пытаемся получить от нее эту информацию. Но проблема в том, что Клэр уже нечего терять. Ей грозит либо смертная казнь, либо пожизненное заключение. Боюсь, она не настроена с нами сотрудничать.
– Что ж, – сказал Мик, поставив кружку на стойку и слезая со стула. – Поехали в тюрьму. Сунем надзирателю пару баксов и заглянем к ней в камеру.
Бразье‑Армстронг потянул на себя воображаемый ручной тормоз.
– Полегче, джентльмены! В этой стране существует определенный порядок ведения дел. Я могу понять ваше нетерпение…
– Это вряд ли, – отрезал Мик.
– … но необходимо считаться с установленными процедурами, если мы рассчитываем получить желаемый результат. Терпели же вы до сих пор. Еще немного, и мы все узнаем. Я сейчас еду в тюрьму и лично поговорю с Мёрчант.
– Мы можем поехать с вами? – спросил я.
– Тюремная администрация возражает. Я спрашивал. Прошу вас, Даниель, предоставьте это мне. Я с ними разберусь. А вам я бы посоветовал немного развеяться, тем более что в Чиангмае для этого созданы все условия.
Он уже соскочил со стула, когда появился Фил.
– Я сообщу вам, как только что‑нибудь выясню. Консул собирался протянуть руку на прощание, но взглянул на Мика и передумал. Мы смотрели, как он вышел из отеля и остановил моторикшу. Мика просто передернуло:
– Черт, у него молоко на губах не обсохло, Даниель.
– Кто это был? – спросил Фил.
– Придется дать ему шанс, – вздохнул я.
– К тому же, – сказал Мик, – малыш не заплатил за выпивку.

15

На следующий день Бразье‑Армстронг, вопреки своему обещанию, с нами не связался. Все это время Мик только о нем и говорил. Как могут патлатые юнцы представлять интересы британской короны за рубежом? В какую сумму обходится казне содержание таких вот раскиданных по всему свету Бразье‑Армстронгов? Мик интересовался этим как налогоплательщик. Как участник нашей поездки, он клеймил консула за его чрезмерную осторожность и нерешительность.
А я не особенно горячился по поводу этого болтуна. Не его вина была в том, что Шарлотта приехала в эту страну и ее паспорт оказался в руках наркокурьера. Я почти с ума сходил от отчаяния, но все же понимал, что наш сопливый студент здесь ни при чем.
Фил тоже считал, что парню надо дать шанс. А Мик грозился вернуться в консульство и влепить ему хороший пинок под зад. Тем временем мы прохлаждались у бассейна, пили пиво (Фил – чай), сходили еще раз на массаж (Фил оставался в отеле) и заказали к обеду тарелку зеленого перца (Фил принял участие в трапезе), от одного вида которого у меня на лбу тотчас выскочила мокрая сыпь.
Но в основном мы проводили время у бассейна. Мик щеголял в салатно‑зеленых обтягивающих плавках, а Фил прилег на топчан в белой рубашке, черных брюках, черных носках и черных ботинках. В таком наряде он выдержал не более получаса, после чего под насмешки Мика снял ботинки, а потом и носки.
Я пытался не обращать внимания на эту парочку и раскрыл книгу, которую прихватил с собой. И в то же мгновение будто перенесся в Англию, к ее туманным осенним рассветам, к коротким ливням в апреле. Я вспомнил прогулки по узким бичевникам, проложенным вдоль каналов, и лужи на футбольных полях. Мне так хотелось домой!
Читал я «Пору в аду» Рембо , все еще пытаясь представить, что творится в душе у наркомана. Конечно, теперь у меня не было стопроцентной уверенности, что Чарли как‑то связана с наркотиками. Но с другой стороны, паспорт у нее утащила девица, напрямую задействованная в наркотрафике, так что полностью избавиться от подозрений я не мог. Книгу я листал, отыскивая упоминания об опиуме и о его воздействии на сознание.
Что касается Рембо… Ну, доложу я вам, это просто ноль без палочки. Даже не буду тратить время на пересказ содержания. Такую чушь мог написать любой подросток, первый раз в жизни налакавшийся забродившим сидром. Рембо так бы и лежал на дне бассейна, если б Мик его не выловил. Затем я взялся за сочинение Томаса Де Квинси «Исповедь англичанина, любителя опиума» .
Эту книгу я тоже был готов забросить. Прежде чем вообще появляется упоминание об опиуме, вас ждет несколько страниц пустейшего трепа. Вначале пространные воспоминания о детстве, затем он пишет о том, как отвратительно ему жилось в Лондоне, где он связался с проституткой по имени Энн. Все это не имеет никакого отношения к опиуму, но я продолжал читать в надежде, что рано или поздно он доберется до сути дела.
Наконец после нескончаемого нытья о том, как ему трудно живется (и это пишет юный джентльмен в начале девятнадцатого века, такого отправить бы на недельку в работный дом!), автор вспоминает про опиум. Один его дружок из Оксфордского университета предложил ему принять опиум от головной боли. (Оксфорд! Опять этот Оксфорд, черт, разнести бы его по кирпичикам!) Ну и пока он там учился, он стал заядлым наркоманом. Если б не такая беда, смог бы написать книжку получше.
Пока мы потели у бассейна, пришло сообщение от Бразье‑Армстронга, которое так взбесило Мика, что его чуть удар не хватил. Консула, оказывается, вызвали куда‑то на пару дней, но он обещал связаться с нами, как только вернется.
– Вот дерьмо! – взревел Мик.
Он натянул рубаху, шорты и нацепил свою поясную сумку.
– Это может плохо кончиться, – заметил Фил, – не надо его никуда отпускать.
– Постой! – крикнул я.
– Оставайтесь там!
Я как был – в мокрых плавках и босиком – помчался за ним к отелю.
– Я не хочу, чтоб ты скандалил в консульстве. Только все испортишь.
– Я не в консульство.
Он махнул рикше, стоявшему на другой стороне улицы.
– Куда ты?
Водитель одарил меня широкой беззубой улыбкой, пока Мик втискивал свой зад на сиденье коляски. Мик рявкнул рикше, чтобы тот трогал, и меня обдало облачком вонючего выхлопа.
Когда я вернулся к бассейну, Фил тоже был на ногах.
– Я не уверен, что ты правильно поступил, взяв с собой Мика, – произнес он. – Нам надо его как‑то сдерживать.
– Сдерживать? Как ты его удержишь, Фил? Будешь читать ему вслух Библию?
Я нырнул в бассейн. На душе у меня было тревожно. С одной стороны, я боялся, что Мик сделает какую‑нибудь глупость и в результате нам откажут в помощи, на которую я все еще рассчитывал. Пока от Бразье‑Армстронга толку было мало, но он знал местные порядки, и у него были свои налаженные связи. С другой стороны, выходки Мика приносили результат. В конце концов, если по его милости наши отношения с консульством испортятся окончательно, его всегда можно отправить домой. Фил все еще дулся на меня, поглядывая из‑под насупленных бровей, а я вытерся, заказал виски из бара и опять раскрыл Томаса Де Квинси, чтобы отвлечься немного.
Однако сделать это было непросто. Де Квинси – старомодно‑витиеват, так сейчас никто не пишет.
Наверное, сегодняшний стиль так отличается от прежнего потому, что жизнь идет с другой скоростью, В те времена у них был целый день, чтобы выразить свою мысль. Может, от этого, а может, оттого, что у нас мыслей в голове меньше, но старик долго ходил вокруг да около, пока наконец не начал рассказ про опиум.
Однажды дождливым воскресным днем он по совету своего оксфордского приятеля отправился в Лондон, зашел в аптеку на Оксфорд‑стрит и купил себе лаудановой настойки на шиллинг. Не могу понять, почему все время так назойливо всплывает Оксфорд; от таких совпадений поневоле становишься параноиком. Через пару страниц я выяснил, что лаудановая настойка – это опиум, разведенный на спирту; поэтому на Де Квинси она, похоже, подействовала с удвоенной силой. Помню, что здесь я остановился и посмотрел на стакан виски у меня в руке. С момента приезда в Чиангмай меня постоянно слегка подташнивало, и тут я подумал: а может, тайцы добавляют в выпивку опиум? С них станется.
Так или иначе, Квинси свою настойку выпил. Не понимаю, почему он назвал свою книгу «Исповедь англичанина, любителя опиума»? Я раньше представлял, как он прячется в темных комнатах и жует лепешки неочищенного опиума, а на самом деле он его не жевал, а пил. Это несколько сбивало с толку. Теперь я рисовал в своем воображении другую картину: Квинси, сидя перед камином, подливает себе в стакан настойку из графина. Почему бы в таком случае не назвать книгу «Исповедь английского алкоголика»? Наверно, решил, что такое название звучит хуже.
Прежде чем открыть для себя благотворное воздействие опиума, он каждый раз, как у него начинала болеть голова, окунал ее в ледяную воду. Не знаю, помогала ли ему эта процедура, но опиум явно оказался более эффективным. Он не только унимал головную боль, но и доставлял «бездну божественной радости». Ему открывались «небесные наслаждения в раю любителей опиума». Однако он уже с самого начала догадывался, куда это может его завести, и, описывая свои ощущения, добавлял, что познал «и глубочайшие пропасти духа». Это признание я понял так: он, конечно, отдавал себе отчет, что ступил на лестницу, ведущую вниз.
Я задремал, и книга выскользнула у меня из рук. Де Квинси в своем потрепанном сюртуке вел меня вниз по ступенькам, освещая путь свечой. Этот коротышка болтал без умолку, но я его не слушал, а смотрел под ноги. Лестница возникала перед нами ниоткуда, по мере того как мы по ней спускались. Иногда нам приходилось ждать несколько секунд, пока появится новая ступень, и мне казалось, что таким манером мы будем спускаться вечно. По ходу дела выяснилось, что Де Квинси привел меня сюда, чтобы я сделал электропроводку по всей лестнице, чему он очень радовался; а я тер подбородок и думал: черт, да здесь пупок надорвешь!
Когда я проснулся, Мик тенью стоял надо мной, загораживая солнце. Я не мог разглядеть его лицо, и спросонья его фигура показалась мне зловещей, даже угрожающей. Я резко сел, и в голове у меня все поплыло.
– Что такое?
Мик сорвал рубашку и шорты и бухнулся в бассейн, хлопнув животом по воде. В безмятежной тишине его прыжок прозвучал нарочито громко. Выбравшись из бассейна, он с остервенением вытряс воду из левого уха и затем рухнул на топчан рядом со мной, повернув голову набок.
Фил подошел узнать новости.
– Ну? – спросил я.
– Помнишь бар возле ворот Тха‑Фай? – пробормотал Мик.
– Да.
– Думаю, надо зайти туда вечерком.
Больше мы от него ничего не смогли добиться.

16

Мик вел себя подозрительно. Он плескался в ванной, как раненый кашалот, разбрызгивая воду и мыльную пену, потом тщательно побрился, сполоснул лезвие и щедро освежил физиономию лосьоном.
Нам он заявил, что готов выпить бочку пива, а когда я намекнул, что вечер можно провести и в отеле, сказал, что выбор за мной, мол, я могу делать все, что мне заблагорассудится.
– Почитай Евангелие перед сном, – съязвил он.
В конце концов я решил, что мне лучше отправиться с ним и в случае чего остудить, а то от него прямо дым шел.
– Не могу поверить, – заметил Фил, – что вас так распирает оттого, что вы отправляетесь в бордель.
– В бар, а не в бордель, не из‑за чего шум поднимать! – бросил я.
– Как я понял, не велика разница!
– Пошли с нами.
Он грустно покачал головой:
– Мой отец идет предаваться разврату.
– Чего ты с ним споришь? – взорвался Мик. – Ночной Тайблянд! – заорал он на весь пустой вестибюль, и мы оставили Фила в отеле писать открытки друзьям.

Девчушки на улице хватают тебя за руку, поглаживают по бедру и норовят затащить в бар. Проскользнуть мимо них можно, лишь дружелюбно отшучиваясь, но в тот вечер Мик не был настроен проскальзывать мимо кого бы то ни было. Вскоре он был прямо увешан роскошными тайскими проститутками, а я сидел рядом, прихлебывал пиво и нагонял скуку на их подружек. Угостив девчонок и осушив свою кружку, он крикнул фальцетом – точь‑в‑точь наш консул: «Вперед, Даниель!» – и мы отправились в следующий бар – тесный, залитый неоновым светом подвальчик с юными сиренами.
Девицы с Мика не слезали. У них был нюх на мужчину в загуле, и из третьего бара он выбрался на улицу с двумя проститутками, буквально висевшими у него на шее. В конце концов они слетели с него, как пожухлые цветочные лепестки. В шестом баре он начал снижать темп, но я все равно беспокоился – мои деньги все еще хранились у него, и я предложил, чтобы он их вернул.
– Пошел в задницу, – ответил он, выставляя выпивку двум очередным девственницам с горящими глазами. – Я твои бабки не трачу.
– Я не об этом беспокоюсь.
– Я знаю, что делаю. Расслабься. Поболтай с крошками.
Думаю, я обращался с девушками довольно прохладно – не хотел их поощрять, делать вид, что собираюсь воспользоваться их услугами. И даже обронил что‑то насчет СПИДа.
– Послушай! – фыркнул Мик, раздувая в мою сторону ноздри. – Мы треплемся. Веселимся. Ничего больше. Меня в жизни не окружало столько классных девчонок. Чего я буду дальше делать, не знаю. Но я же не чурбан. Так что давай не смотри как побитая собака, не кисни, расслабься и отвали.
Он повернулся к своим девицам.
Я обижаться не стал, пошел к стойке и заказал себе еще пива. Девушка с волосами черного шелка с отливом перегнулась с соседнего стула и подвинула ко мне шашечную доску.
– Сыграем?
Она приоткрыла губы в белозубой рекламной улыбке:
– Тебя как зовут?
– Я – Даниель.
– Рада познакомиться, Яданиель. Меня зовут Аир, – сказала она и стала расставлять шашки.
Аир была очаровательна. Более чем. Мы выпили водки и сыграли две партии. Когда я пожаловался на жару, она стала обмахивать меня журналом. Едва я потянулся за сигаретой, она зажгла мне огонек и подвинула пепельницу. Она ухитрялась оказывать эти маленькие услуги так, как будто за целый год не делала ничего более приятного. Я недвусмысленно дал ей понять, что девушка мне не нужна. Без тени смущения она ответила:
– Я не пользуюсь успехом у европейцев.
– Не может быть, – сказал я, на что она мило рассмеялась, пораженная моей невероятной проницательностью. В глубине бара стоял бильярдный стол, и мы сыграли в пул. Она оказалась гораздо искусней, чем я, и обыграла меня оба раза. Рядом с Миком к этому времени уже примостилась ослепительно красивая женщина. Остальные девицы улетучились, не выдержав конкуренции. Я спросил Мика, принести ли ему еще пива. Тот был настолько ошарашен красотой своей королевы, что уставился на меня, будто я был привидением.
– Давай и тащи сюда водку с тоником для Мэй‑Лин. Он познакомил нас. Мэй‑Лин, благоухающая и изящная, с тонкими скулами, легко пожала мою руку. Когда наши пальцы соприкоснулись, я почувствовал легкий удар тока. Было совершенно ясно, почему у Мика крыша поехала. Эта женщина околдовывала. Я не мог понять, как она может заниматься проституцией.
– Мик только что мне о вас рассказывать.
– Правда?
– Да. Он сказать, вы хороший человек.
Она флиртовала со мной. Выражение ее сверкающих глаз было абсолютно недвусмысленным. Я подумал, не подбивает ли она и под меня клинья? Однако, несмотря на ее вызывающую красоту, я не был настроен пойти ей навстречу. Отделавшись ничего не значащей фразой, я повернулся к Аир и предложил напоследок сыграть в шашки.
Мы еще играли, когда Мик спросил меня, не хочу ли я пригласить Аир в ночной клуб «Грустные любовники». Мэй‑Лин туда собирается. Я ответил, что пойду спать. Аир на это только пожала плечами.
– Она не проститутка, понимаешь? – шепнул мне на ухо Мик.
– Ты не должен мне ничего объяснять. Развлекайся.
– Серьезно. Она мне сама сказала. Она заглянула сюда поболтать с подружками и едет в свой клуб. Она там работает диск‑жокеем. Ну, меня ты знаешь. Она тоже в порядке. Почему бы тебе с нами не поехать?
Действительно, Мик ведь был повернут на музыке. Дома он возился со своими деками, гирляндами для подсветки и коллекцией винила. Свадьбы и похороны без него не обходились. Нет, похороны – это я загнул, но всякие семейные торжества и все такое – это была его стихия. В некотором роде он тоже был диск‑жокеем, так что мог бы и не оправдываться. Но я никуда не хотел идти.
– Слушай, Мик, я устал.
Он отстегнул поясную сумку и вытащил для себя пару купюр.
– Твоя смена, Даниель. – Он сунул сумку мне в руки.
– Разумно. – Да, что ни говори, а голова у него варила. – Ладно, иди. Развлекайся. Я здесь расплачусь.
Мик пошел отлить на дорожку, а мы с Мэй‑Лин болтали, пока он не вернулся. Красные и синие огоньки отражались в ее блестящих черных волосах. Она была совершенна. Ее изящные кисти рук трепетали как крылья птицы, когда она поправляла высокий воротничок блузы. Казалось, она что‑то инстинктивно прячет на груди. Это рефлекторное движение привлекло мое внимание, и тут я разглядел у нее под горлом небольшой шрам, почти скрытый косметикой. Я снова посмотрел на Мэй‑Лин. Она была выше ростом, чем большинство тайских женщин.
А руки, боже мой, подумал я. Вот это руки!
Я был совершенно поражен.
Появился Мик, бодро и весело потирая руки. Я уже собирался сказать ему о своем открытии, а потом подумал, если он сам ничего не заметил, значит, это не моя забота. Они забрались в коляску, прижались друг к другу и укатили.
Что‑то необычное было в жемчужном небе, в нереальной ночной атмосфере Чиангмая. Когда видишь, как двух людей так сильно тянет друг к другу, ты не вправе вмешиваться. Нельзя нарушать счастливое мгновение. Нельзя, и все тут.
Я повернулся и увидел Аир. Конечно, она поняла, что мне все ясно. Мэй‑Лин была ее подругой. Она подняла руки в жесте, который без слов говорил: молчи. Слова были не нужны.
– Еще пива, наверное, и я пойду, – сказал я.
– Сейчас принесу, – нежно отозвалась Аир. – Ты хороший человек.

В отеле я прошел мимо номера Фила. Из‑под двери пробивалась полоска света, значит, он еще не ложился. У меня мелькнула мысль постучать, сказать, что я вернулся, но делать этого я не стал. Я представил, как он сидит словно аршин проглотил на своем жестком стуле. Не знаю, что такого было в моем парне, но я даже не мог представить, как он ложился спать. Мне мерещилось, как он всю ночь стоит вытянувшись в углу комнаты и держит руки по швам.
Ночью я услышал, как Мик поворачивает ключ в замочной скважине и входит в наш номер. Он включил у себя свет, но я притворился, что сплю. Он послонялся по номеру, натыкаясь на мебель, потом засопел в душевой, явно пытаясь разбудить меня шумом, но я не поддавался.
Наконец он рухнул на постель и выключил свет. Я слышал, как он вздыхал, стонал, ворочался и скрипел пружинами кровати. Наконец он сел.
– Дэнни, – тихо позвал он. – Дэнни!
Я слегка вздрогнул в притворном сне, пошлепал губами, будто перебрал лишку, и притворился, что сплю дальше.
– Дэнни! Мне надо поговорить!
Я старался не выдать себя и зарыл голову глубже в подушку.
– Дэнни! Я знаю, что ты не спишь, Денни! Мне нужно поговорить, приятель! Эй, Дэнни!

17

На следующее утро меня разбудил такой рев, будто стадо свиней гнали на рыночную площадь. Это Мик храпел в подушку. Я встал и тихо вышел из номера.
Пока он не проснулся, я курил в пагоде. Медовый солнечный свет едва пробивался сквозь утреннюю дымку над быстрой мутно‑зеленой рекой, когда я увидел Бразье‑Армстронга. Несмотря на то что он был в темных очках, должен сказать, что выглядел он неважно – помятым и невыспавшимся.
– Доброе утро, – сказал он с ухмылкой и уже собрался войти в пагоду.
– Обувь!
– Ах да. – Он нервно скинул сандалии. Затем оглянулся – нет ли Мика поблизости?
Мне понравилось, что я поддел его на такой простой мелочи. Это всегда приятно, и я решил, что малость еще добавлю.
– Здесь принято снимать обувь перед входом в храм или в усыпальницу.
– Да знаю я.
Он был немногословен.
– Зато курить можно. – Я протянул ему сигарету. – Похоже, им это все равно.
– Я не буду курить, спасибо. Послушайте, м‑р Иннес, я пришел сказать вам, что решительным образом не одобряю – я даже не нахожу нужных слов – поведение вашего друга.
Он так и сказал – м‑р Иннес. Стоило сделать ему замечание, и он тут же перешел на официальный тон. А может, это не из‑за сандалий? Может, это из‑за того, что мне ночью рассказал Мик?

Мик не оставил попыток разбудить меня. Он вылез из кровати, стянул с меня простыни, а потом стал выкручивать мне ступню, так что я был вынужден отбросить притворство; мы взяли пару бутылок пива из холодильника и перебрались из номера в пагоду, где и проговорили два часа. Да, в основном Мик рассказывал про Мэй‑Лин, но потом признался и в том, что он натворил днем, когда умчался из отеля на рикше.
Стоило ему начать говорить о Мэй‑Лин, от него просто пар валил. По его словам, она сразила его, как только вошла в бар. В общем, я его понимал: девица была сногсшибательная, иначе не скажешь. Пока мы с Миком сидели в пагоде и вели мужской разговор, а у подножия Будды мерцали огоньки, он поведал, что получил эрекцию, как только Мэй к нему подсела, и в таком состоянии провел несколько часов кряду.
– Я ведь туда просто так поехал, – уверял он меня. – В смысле к «Грустным любовникам». Я же не собирался ее заваливать. Мне и так было чертовски хорошо. То есть в натуре хорошо. С ним. С ней. О господи! Слушай, мы выпили пару пива, и, когда пришел черед Мэй‑Лин встать за вертушки, оказалось, что девчонка торчит от ритм‑энд‑блюза! Понимаешь? И ведь знает все сверху донизу, вдоль и поперек!
Пока дело не коснулось музыкальных вкусов, Мик просто томился плотским желанием, но теперь его любовный пыл грозил навернуться слезами на глаза. Конечно, он и сам был ходячим энциклопедическим словарем поп‑музыки и к тому же держал у себя в гараже внушительную виниловую коллекцию «Стакса» и «Мотауна». Накал страсти приблизился к тому опасному уровню, при котором убеждения закоренелого холостяка могли и пошатнуться. А на ди‑джейском столе, как всем известно, две вертушки.
Мэй‑Лин разрешила ему встать за пульт в «Грустных любовниках», где они вместе подбирали музыку для полупустого зала. Они и сами танцевали, обнявшись, под Эла Грина, и под Марвина Гэя, Отиса Реддинга и других .
Затем Мэй‑Лин передала эстафету, и теперь они могли посидеть в полутьме, взявшись за руки и целуясь. Ситуация выходила из‑под контроля. Пиво. Музыка. Запах волос Мэй‑Лин. Соблазнительная, пьянящая атмосфера чиангмайского вечера. В «Грустных любовниках» Мик обрел обещание небесного блаженства, того самого, которое человек безуспешно пытается найти в прокуренном чубуке опиумной трубки.
Ну а почему нет? Люди влюбляются. И если ты прошел мимо такого дара, это все равно что оставить подкинутого младенца на ступенях церкви.
Но Мик все же беспокоился, что Мэй‑Лин проститутка. Она несколько раз успокаивала его на этот счет, а Мик продолжал допытываться, с какой стати, если не из‑за денег, она проводит время с таким жирным хреном, как он. Уверения, что он ей просто нравится, его не устраивали, и Мэй‑Лин с отчаяния все ему тут и выложила, и очень хорошо с ее стороны, что она на это решилась.
– Сначала я не мог врубиться, что она несет, – рассказывал Мик, потирая подбородок. – Я просто сидел там с такой усмешкой, будто у меня челюсть парализовало. Я бы и рад был перестать улыбаться, но не мог. Она спросила меня, не собираюсь ли я что‑нибудь сказать, а я сидел, стиснув зубы в улыбке, и смотрел ей через плечо. Я тебе говорю, Дэнни, я пошевелиться не мог. Слушай, я тебе расскажу про яйца. Их как отрезало. Организм их втянул как‑то, понимаешь? Часа на два. Ходить нормально не мог. Но вот что странно: я умудрился встать «из самого себя», оставив свое тело сидеть там с ухмылкой. И тихо так вышел, ни слова не сказав – ни Мэй‑Лин, ни кому другому. Когда очутился на улице, прыгнул к рикше в коляску. Даже не торговался.
После этого Мик отправился в тот бар, где мы были раньше, сгорбился над кружкой пива и стал с подозрением пялиться на девушек. Его с души воротило, оттого что он весь вечер целовался с мужчиной, но, с другой стороны, его побег тоже выглядел недостойным. Мика преследовало внезапно потемневшее лицо Мэй‑Лин. К тому же он все еще видел самого себя, с дурацкой улыбкой откинувшегося на стуле, в то время как его «второе я» торопливо семенило прочь от танцевальной площадки. – Понимаешь, Дэнни, такое ощущение, что я все еще там. Отчасти. Как будто от меня кусок оторвался или я там яйца оставил.
Я, собственно, не мог посоветовать ему ничего особо умного. Понимал, конечно, почему он так расстроен. В овощных рядах на лестерском рынке подобные вещи обычно не случаются.
Я постарался убедить его, как мог, что ему не нужно так сильно себя растравливать. А когда он закончил рассказывать про Мэй‑Лин, спросил, куда он ходил днем, прежде чем произошла вся эта история. Оказывается, он сдержал слово и не пошел в консульство, по крайней мере сразу не пошел. Вместо этого он поехал в чиангмайскую тюрьму.
Там он отыскал чиновника, с которым мы познакомились в наш первый визит. Еще какое‑то число мятых купюр перешло из рук в руки, и, по словам Мика, у них состоялся долгий разговор об опиуме, заключенных фарангах  и о нашем друге м‑ре Бразье‑Армстронге. Мик пожаловался как бы к слову, что мы его почти не видим, что его невозможно поймать и что от него мало толку. Чиновник открыл Мику причину частых поездок консула в Лаос или Камбоджу. Его влекло к маленьким мальчикам.
Мик не стал бы мне врать про такое. Конечно, служащий мог наплести с три короба или просто пересказать сплетни, но Мик принял услышанное за чистую монету и стал действовать соответственно. Он вернулся в консульство и поговорил с миссис Дуонг‑саа. Он заявил этой даме, что Бразье‑Армстронгу даются двадцать четыре часа, чтобы организовать встречу с девицей, укравшей у Чарли паспорт, иначе он свяжется с редакцией «Мировых новостей» или лондонской «Санди миррор» и сообщит, чем занимается здешний консул в Лаосе и Камбодже.
И вот утром, и половины назначенного срока не прошло, этот человек стоял передо мной собственной персоной и «самым решительным образом» осуждал поступок Мика. Я подумал: сколько раз за свою карьеру он писал эти слова в качестве пустого, формального, не требующего усилий выражения протеста по тому или иному поводу?
– Почему? – спросил я. – Что он такого сделал? Бразье‑Армстронг откинул со лба длинную челку и вытер влажные губы элегантным движением пальцев.
– Я совершенно не понимаю, чего он хочет добиться своим вызывающим поведением. В частности, мои сотрудники были крайне возмущены и расстроены.
– Миссис Дуонг‑саа?
– Да, Дуонг‑саа. Все эти скандалы абсолютно бесполезны. Между прочим, мы делаем все, чтобы помочь вам в вашей сложной ситуации.
– Не сомневаюсь. Где вы были? В Лаосе?
– Нет.
– В Камбодже?
– Нет.
Консул посмотрел на меня. Я даже подумал, что он говорит правду, но едва заметное подрагивание его век заставило меня заподозрить, что прав, похоже, был Мик. Капельки пота на его верхней губе могли выступить и от наступившей жары, но я видел, что он боится меня. Он смотрел на меня и знал, что я «знаю».
Я сидел в пагоде, курил сигарету и поглядывал на реку цвета зеленого чая. Улыбчивый Будда призывал меня хранить невозмутимый покой, а у меня руки чесались разбить Бразье‑Армстронгу физиономию. И думал я не о растлённых подростках, а об их родителях. Толком не знаю, может статься, они сами продавали своих детей и, уж конечно, делали это под давлением тяжелейшей нужды, но я не мог поверить, чтобы никого из них не мучил стыд.
Меня тоже мучил стыд. За мою дочь.
– Вы пришли мне что‑то сказать?
– Я устроил встречу, как вы хотели. С девицей, которая украла паспорт вашей дочери.
– Устроили? Когда?
– Сегодня днем.
– Хорошо.
Я твердо решил говорить бесстрастно.
Я докурил сигарету, а он сказал мне, в котором часу мы должны там быть. Он также намекнул, что присутствие Мика может отрицательно повлиять на результат.
– А если я хочу, чтобы он тоже поехал? Бразье‑Армстронг встал, собираясь уходить.
– Скажите своему другу, чтобы он перестал подкупать должностных лиц. Он, наверное, думает, что все здесь так просто. Но другой охранник может позавидовать, что взятку дают не ему, и вашему другу предъявят обвинения по полной программе.
– Вы нам угрожаете?
Он вышел из пагоды и сунул ноги в сандалии.
– Я, – сказал он с чувством, – такими методами не работаю.
И он торопливо зашагал по садовой дорожке, с багровым лицом, вытирая губы своими тонкими, ухоженными пальцами.
Я окликнул его:
– Вы Оксфорд кончали?
На его лице выразилось недоумение.
– Кембридж.
А ведь один хрен. Тоже мне разница!
– Вы зачем спрашиваете?
– Просто так, – сказал я. – Увидимся в тюрьме.

18

Не знаю, училась ли Клэр Мёрчант вообще где‑нибудь? Волосы у нее были зачесаны назад, как у Чарли, так что она, несомненно, походила на мою дочь. И цвет волос такой же, и овал лица. Я легко представил, каким образом она могла путешествовать с чужим паспортом. Вид у нее после нескольких недель заключения был болезненный. Что действительно отличало ее от Чарли, так это излом бровей и привычка смотреть на вас исподлобья, причем во взгляде сквозило не любопытство, а осторожность. Ее губы слегка кривила презрительная усмешка на тот случай, если кто‑нибудь бросит ей замечание или вздумает оскорбить. Не могу сказать, что она мне понравилась.
Одета она была в зеленую хлопчатую робу вроде тех, что носят санитары в наших больницах, и пластиковые сандалии. Мы встретились с ней в душном помещении – без окон и без каких‑либо признаков вентиляции. Видимо, в камерах было еще хуже. Она сидела за маленьким столиком, рядом с которым поставили пластиковый стул для меня.
Минуту мы сидели друг против друга, как шахматисты за партией, а потом я открыл сумку с мылом, шампунем и прочей мелочью. У другой стены, также на пластиковых стульях, сидели Мик, Фил, Бразье‑Армстронг и надзиратель, «подмазанный» Миком. Женщина из охраны, скучавшая у двери, подошла к столу, чтобы проверить выложенные мною вещи.
– Они просто конфискуют все это и заберут себе все, что им понравится, – сказала девица.
– Я могу попросить их не делать этого. Девица поняла, что я имею в виду.
– И я смогу вернуться в свою камеру?
– Она провела ночь одиночка, – пояснил надзиратель с лучезарной тайской улыбкой. – Это ей освежать голова. Сейчас она лучше помнить.
Здесь в камерах держали по шесть человек, но даже это было предпочтительнее по сравнению с заключением в одиночном карцере.
– Вы сможете взять эти вещи, – сказал я, как будто был директором тюрьмы, – и отправиться в свою камеру. Но прежде я хочу знать, где и когда последний раз вы видели мою дочь.
– Вы ждете, что я вам все выложу? С какой стати? Меня бросили гнить здесь. Он, – добавила она, ткнув пальцем в Бразье‑Армстронга, – может только болтать, черт бы его побрал. Ничего не сделал, чтобы мне помочь. А мне терять нечего. Я и так получу свои двадцать лет, а может, и смертный приговор. Так что у меня своих забот хватает.
Мы знали, что участники наркотрафика часто пользуются ворованными паспортами. Но Клэр Мёрчант не призналась, кто она, даже после того как угодила в тюрьму. Отцовская интуиция подсказывала мне, почему она так поступала.
– Клэр, ваши родители не знают, что вы здесь? Она прикусила палец.
– Вы, думаю, понимаете, что теперь, когда установлено ваше имя, мы свяжемся с ними и расскажем, где вы находитесь. Они ведь имеют право это знать.
Тут она разревелась и сразу как‑то все прояснилось: очевидно, она не посвящала родителей в свои делишки. Они понятия не имели, что их дочь сидит в тюрьме в Чиангмае.
Я дал ей поплакать минуту‑другую, а затем протянул носовой платок. У охранника я спросил, можно ли дать ей закурить, и, после того как он утвердительно кивнул, зажег Мёрчант сигарету.
– Они ничего не знают?
Она кивнула, подняла заплаканное лицо и выдохнула дым в потолок. В глаза мне она не смотрела.
– У меня отец очень старый, – сказала она. – Он болен, не встает с кровати. Я даже думала остаться дома, но он сказал, чтобы я ехала, незачем мне болтаться и ждать, пока он отдаст концы. Я знаю, что жить ему осталось еще год, от силы два, и решила: если смогу выдать себя за другую – вы понимаете, что я имею в виду, – ему ничего не доведется узнать.
Я подумал о том, как давно я и сам не получал никаких вестей от Чарли.
– Но он же волнуется.
– Моя подруга посылает ему сообщения по электронной почте каждые две недели. А в Англии сестра делает для отца распечатки и читает ему вслух. Он думает, я сейчас в Австралии. Мой милый папочка. – Она снова расплакалась. – Я не хочу, чтобы он узнал про меня. Любимый мой старичок.
Затем она нам все рассказала. Таиландский Золотой треугольник, где выращивали опиумный мак, за последние годы превратился в Золотые ворота. Посевы мака вытеснили из Таиланда в Мьянму и Лаос.
Там опиум очищают и превращают в героин, а затем переправляют в Таиланд, потому что страна располагает широкими деловыми и туристскими связями с Западом.
Из того, что она поведала, я понял, что обычно для транспортировки порошка используют два способа – «на мулах» и «на муравьях». Первый позволяет переправлять большие партии товара, но связан с высоким риском и, соответственно, чреват убытками для боссов наркоторговли. Другой состоит в снаряжении армии «муравьев», переносящих небольшие пакетики контрабанды. При этом заранее известно, что часть из них попадется в руки полиции, но большинство сумеет изловчиться и доставить товар. Клэр Мёрчант не повезло.
Как и большинство туристов, побывавших в Таиланде, она влюбилась в эту страну, но не думала задерживаться здесь на всю оставшуюся жизнь. Ее арестовали в городе Фанг при попытке провезти в трусиках пакетик героина из Мьянмы. По ее словам, прежде она контрабандой не занималась. Просто поддалась на уговоры приятеля.
Но я ей не слишком поверил, потому что она украла паспорт у Чарли за пару месяцев до того, как попалась. Логично было предположить, что она отдавала себе отчет, зачем ей может понадобиться чужой паспорт. И что ни говори, покуривать травку она тоже начала задолго до ареста. Как, впрочем, и Чарли.
– Я была в джунглях, на севере. Там легко достать опиум, и маршрут считается безопасным. Тайские власти хотели бы всех уверить, что уничтожили плантации мака, но местные жители до сих пор его выращивают. Опиум вам могут предложить в любой деревне.
В одном поселке, как раз вблизи границы с Мьянмой, мы наткнулись на другую группу. В ней было несколько английских и американских туристов, которые здорово накурились; двое из них выглядели совершенно больными. Их проводники, конечно, задергались: ведь им велели держать туристов подальше от опиума. Но так или иначе, эти двое – девчонка и ее дружок – не могли идти дальше: уж слишком их развезло; они были вынуждены провести еще одну ночь в деревне. Мы все тоже собирались там заночевать, поэтому их проводники решили вести свою группу дальше, а нас попросили приглядеть за больной парочкой.
Они лежали на земле в бамбуковой лачуге. Не знаю, сколько трубок они выкурили, но были в полной отключке. Скорее всего они курили, воображая, что ничего особенного с ними не происходит, а потом просто вырубились. Я пошарила у них в сумках – искала документы паренька. Мой приятель хотел обзавестись чужим паспортом. Но, похоже, тот здорово его запрятал. Во всяком случае, его паспорта в сумке не оказалось, а вот ее паспорт я нашла.
– Тогда вы его и украли?
Она утвердительно кивнула головой:
– На следующее утро проводники подняли нас рано, но эта парочка все еще не пришла в себя. Может, они накурились чем‑то более забористым. Наши проводники не хотели ждать, пока иностранцы очухаются. Они нервничали – в деревню зашли двое чужаков, не из местных, – и, по‑моему, хотели уйти как можно скорее. Мы не стали копаться и ушли. Вот и все.
– И бросили их в деревне?
– Да.
– У меня нет слов.
– Мне жаль.
– Ах, тебе жаль! – не выдержал Мик. – Представь себе, нам тоже чертовски жаль!
Охранник присоединился к разговору:
– Да‑да, жалко. Очень жалко.
– Вам за многое придется держать ответ, барышня, – произнес Фил.
– Если я раздобуду карту, – спросил Бразье‑Армстронг, – вы сможете показать мне, где находится эта деревня?
– Попробую.
Он переговорил с тюремщиком, и тот отправился искать карту. Бразье‑Армстронг будто прочел мои мысли:
– Это случилось четыре или пять месяцев назад. Вряд ли она все еще там.
Я ничего не ответил. Вернулся тюремщик и расстелил на столе лист армейской карты. Мёрчант ткнула пальцем в точку около границы с Мьянмой, на полпути от Паи к Фангу, в горном районе к северо‑западу от Чиангмая.
– Здесь.
Тюремщик помрачнел. Наморщив лоб, он сказал несколько слов на тайском Бразье‑Армстронгу. Похоже, они обсуждали полученные сведения. Бразье‑Армстронг сказал:
– Он бы предпочел, чтобы это произошло ближе к району Золотого треугольника – там каждый день проходят туристские группы. А здесь территория вне закона. За последние полгода было несколько разборок между опиумными бандами. Кроме того, граница заминирована. Официально тайские власти хотят показать миру, что выращивание опиумного мака у них под контролем. А на самом деле они посылают туда армейские подразделения, сжигают несколько маковых полей, а крестьяне просто уходят к западу и опять разбивают плантацию.
– Когда мы сможем туда отправиться? – спросил я Армстронга.
– Наверное, вы не поняли меня, Даниель. Там нет дорог. Это район горных ущелий…
– Но она ведь прошла, – прервал его Мик, указывая на Клэр. – И Чарли тоже прошла.
– Вы сможете туда добраться, – вмешалась девушка. – Вам понадобятся проводники, но добраться туда несложно.
Решив, что разговор окончен, Клэр встала. Когда надзирательница выводила ее из комнаты, Фил положил руку ей на плечо:
– Не падайте духом и не теряйте надежду.
– Чего?
Фил заглянул ей в глаза:
– Господь ближе, чем вы думаете.
– Спасибо за сообщение, – сказала Мёрчант. – Очень утешает. Пожалуй, я сделаю из него самокрутку. А может, это не курят? Этим колоться надо? Или лучше нюхнуть? – Она повернулась к надзирательнице: – Не могли бы вы увести меня отсюда? Пожалуйста!
Мик ухмыльнулся, но я посмотрел на Фила с чувством глубокой жалости, ведь он искренне пытался ее подбодрить.
Тюремщик что‑то быстро произнес на тайском. Бразье‑Армстронг даже вспотел, когда обернулся ко мне со словами:
– Он говорит, что ситуация в этом районе очень неопределенна. Недалеко от границы, в лагерях для беженцев, живут карены , в джунглях орудуют партизанские отряды КНП  и опиумные банды. Тайское правительство не может даже направить туда армию. Как должностное лицо, обязан предупредить: если вы все же решитесь на поездку, этот шаг будет противоречить моим рекомендациям. Имейте в виду, в случае чего Британское консульство не сможет вам помочь.
Мик хлопнул себя по бедру. – Да уж, – произнес он, – это будет для нас, черт побери, огромной потерей. Верно?

Найти проводников оказалось не таким простым делом, как мы думали. Несколько туристических бюро, работающих в Чиангмае, предлагали трех– или четырехдневные маршруты по большей части в контролируемые районы, к северу от города, или кольцевые туры по Золотому треугольнику. Нам же требовался маршрут, заранее не оговоренный, поскольку мы имели лишь самые смутные представления о том, где находится наша деревня, и не знали, куда нам придется отправиться, после того как мы до нее доберемся. Туристические компании никак не могли взять в толк, чего мы хотим: они упорно пытались пристроить нас в комплектующиеся группы немецких и австралийских туристов, желающих провести отпуск с приключениями.
Были и другие проблемы. Стоило указать интересующий нас район, как мы наталкивались на явное нежелание хотя бы попробовать найти подходящих проводников. В конце концов нам помогла маленькая компания под названием «Панда Трэвел». Работникам этой компании были известны проводники, несколько лет отслужившие в тайской армии. Когда мы предложили удвоенную плату за переход, раздался долгожданный звонок из «Панды Трэвел». Нам сообщили, что компания предлагает нам взять двух проводников на тот случай, если в дороге что‑нибудь случится с одним из них. И мы договорились о встрече.
Двое парней вошли в офис компании и сразу же направились в глубь помещения, где и приступили к переговорам. Непрерывно дымя сигаретами, наши будущие проводники время от времени поворачивали к нам головы, окидывая нашу троицу холодными и, как мне показалось, критическими взглядами.
Наконец они представились нам как Бхан и Кокос. Оба были жилистыми низкорослыми парнями и улыбались значительно реже, чем это обычно делает любой их соотечественник. Тот, что помоложе, Кокос, с длинными гладкими черными волосами, говорил на ломаном английском, понимать который мне удавалось с большим трудом. Бхан, похоже, был прирожденный молчун. За дополнительную плату они согласились готовить еду и договариваться со старостами деревень о стоянках на маршруте. При расчете комиссионных были учтены интересы туристической компании, к тому же нас снабдили небольшими рюкзаками и спальными мешками. Чемоданы и большую часть наших вещей было решено оставить в отеле.
Бхан и Кокос заявили, что готовы приступить к работе хоть завтра. В результате мы договорились, что на следующий день доберемся на грузовике до поселка Бан Май Кон, а дальше отправимся в путь пешком.
– Иными словами, – произнес Фил, – впряжемся в орало.
– Какое орало? – спросил Мик.
Я не знаю, что имел в виду Фил, но одно было ясно как день: мы отправлялись в джунгли.

Поскольку этому вечеру предстояло стать для нас последним в Чиангмае, Мик был одержим идеей доставить себе на прощание максимум удовольствия. Он принял душ, побрился и спрыснул себя одеколоном.
– Джунгли так джунгли, – несколько раз повторил он, – не знаю, что нас там ждет, но пива мы там точно не дождемся.
Таким способом он ясно давал мне понять, что собирается напиться до бесчувствия.
Перед тем как выйти, я тихо стукнул в дверь Фила. Он медленно приоткрыл дверь, и мне показалось, что я побеспокоил его во время молитвы.
– Пошли с нами.
– Разгульная ночь в городе ничего не решит, – ответил Фил.
Мик снова съязвил в его адрес:
– Конечно, нам сейчас надо сесть и как следует раскинуть мозгами, я имею в виду – обмозговать грядущее.
– У нас нет никакого представления о грядущем.
– Это точно.
Он снова замкнулся.
– Фил, – сказал я, – мы собираемся пойти выпить по паре кружек пива, и я буду рад, если ты пойдешь с нами. Мне не хочется оставлять тебя в одиночестве.
– Отец, ты не понимаешь? – Он бросил на меня быстрый взгляд, – В отличие от вас, я не одинок.
С моих губ сорвался вздох, смахивающий на звук «ё».
– Ну хорошо, – уступил Фил, – я пойду с вами. Но я не хочу, чтобы вы делали из меня дурака.
– Очень мило с твоей стороны, – сказал я. – Теперь и Мик почувствует, как у него от сердца отлегло.
Фил оказался значительно оживленнее, чем я ожидал, зато Мик выглядел подавленным. Его, так же как и меня, тревожила неизвестность. За те несколько дней, что мы провели в Чиангмае, я начал понемногу привыкать к духоте, к зною, к пряной еде, бесконечной торговле по пустякам. Что касается Мика, то обычно, где бы он ни был, он вел и чувствовал себя как дома, но джунгли без баров и бильярдных столов, без отелей, холодного пива и пепси‑колы существенно меняли дело.
Проходя мимо храма Ват Пан Тонг, мы заметили старого тайца, сидящего на корточках у простыни с разложенными на ней сувенирами. Мик внезапно повернулся и подошел к нему. Старик торговал амулетами из металла, дерева и терракоты. Мик взял один из них, но, когда старик назвал совершенно несуразную цену, положил амулет на место. Тогда торговец предложил ему другую вещицу, на вид более стоящую, но на деле страшно дешевую.
– Ты собираешься это купить? – спросил Фил.
– Тише, – прошипел Мик и после небольшого раздумья показал на амулет с отверстием для цепочки. И тут старик немало удивил нас: высоко подняв выбранный Миком амулет, он стал раскачиваться и громко причитать, благословляя покупку. Мик как зачарованный смотрел на этот спектакль и был явно поражен всем происходящим.
– Видите? – спросил он, после того как мы отошли от старика на несколько шагов. – Ко мне румянец вернулся. Это амулет работает.
– Языческий фетиш, – сказал Фил. – Но тщетна надежда во дворе язычников!
– Отвали, – буркнул Мик.
Я внимательно рассмотрел амулет. Это был плоский терракотовый ромб с вырезанным на нем полумесяцем с рогами вверх и с лучами струящегося света.
– Ну что ж, – сказал я. – Тайский вариант кроличьей лапки, на удачу.
– Не знаю, Дэнни, кого из вас мне противнее слушать, – ответил Мик, ускоряя шаг.
Пока мы шли к облюбованному нами бару, Фил держался позади и все бубнил по поводу амулета. Ни дать ни взять – вылитый Голлум из «Властелина колец».
Я быстренько переговорил с Шейлой и дал трубку Филу, чтобы он расписал ей подробности. Затем мы выпили по нескольку кружек пива, а Фил даже согласился сыграть пару партий в пул с девицами из бара, но ни общение, ни разговоры не ладились. Мик был не в духе. Повесив свой амулет на шею, он что‑то мямлил о «правильных словах и поступках». Я не мог взять в толк, к чему он клонит, когда он сказал:
– Знаешь, Дэн, мне тут надо кое‑что уладить. Расставить по полочкам.
Но потом Мик спросил, не соглашусь ли я зайти с ним к «Грустным любовникам». Он хотел извиниться перед Мэй‑Лин за свое поведение.
– Конечно сходим.
Он заметно повеселел. Только вот сейчас, сразу, он не готов, сказал Мик. Ему хочется обойти бары, выпить пива, подразнить девочек, разбить пару сердец. Очень скоро он пришел в себя. Я смотрел, как одна из девиц обмахивала веером его лицо, другая протягивала дольки ананаса, и, несмотря на все неудобства, которые Мик мне доставил, все же радовался, что мы вместе отправляемся в джунгли.
У Фила были свои планы. После того как нераскаявшаяся Магдалина обыграла его в пул, он положил кий и предложил всем нам пораньше отправиться спать.
– Отчепись, – отозвался Мик с набитым ананасом ртом.
– Нет, – Фил покраснел. – Завтра у нас трудный день, и нам надо встать отдохнувшими и бодрыми.
– Знаешь что, – сказал я. – Ты отправляйся в гостиницу, а мы придем попозже.
– Боюсь, – возразил Фил, – что буду настаивать на своем предложении.
Остолбенев, я уставился на Мика, а Мик на меня. Затем Мик поднялся, смахнув порхавших вокруг него девиц.
– Ну что ж, подчиняюсь, если он настаивает. Прошу прощения, девочки, мне нужно идти. Я призван. Доброй ночи, радость моя. Целую, целую. Одно последнее объятие.
Я думал, что Мик валяет дурака. Так оно и было. Произнеся эту тираду, он рухнул обратно на стул.
– Но, поразмыслив хорошенько, а не выпить ли нам еще пива?
Фил не счел выходку Мика забавной. Покрывшись от волнения испариной, он требовательно взглянул на меня:
– Папа?
Папа! Он назвал меня папой!
– Я скоро приду, сынок, – ответил я как можно мягче.
Конечно, он был прав, но я не привык, чтобы со мной разговаривали тоном церковного старосты.
И в этот момент Фил вышел из себя. Он просто взорвался.
– Вы, оба, – заорал он, – вы соображаете, где находитесь! Невежды! Оглянитесь вокруг! Вы погрязли в омуте греха и даже не сознаете это. Блудницы! Наркотики! Пьянство! Обжорство! Лихоимство! Куда вас занесло? Вам что, нужно произносить каждое слово по слогам? Вы сидите в языческом капище зла и порока! В прибежище дикарей! Здесь моль, ржа и мрак, а вы думаете – это все шуточки? Ну что ж, недолго вам ждать, близок для вас час пробуждения!
Девицы, поначалу хихикавшие, примолкли. Лицо Фила потемнело, волосы освещались красным и зеленым неоновым огнем, и сейчас он обращался уже не к Мику и не ко мне, а ко всем собравшимся в баре. Его глаза походили на лужицы кипящей смолы. Слюна пенилась на губах. Он был совершенно безумен. Впервые в жизни я почувствовал страх перед ним и в то же время страх за него.
– Мне жаль тебя! – воскликнул он, немного придя в себя. – Да, жаль, потому что неотвратимо грядущее. Но, отец, я буду горячо молиться за тебя.
С этими словами он стремительно вышел из бара и сел в стоявшую у входа коляску моторикши. Газанув, мотор изрыгнул черный вонючий выхлоп.
– Провались ты со своей газонокосилкой, – крикнул ему вслед Мик.
Я почесал затылок и вздохнул:
– Не знаю, может, это я виноват? Не доглядел за ним?
– А на что он намекал, когда кричал о лихоимстве? – поинтересовался Мик.
К тому времени, когда мы добрались до «Грустных любовников», на душе у нас стало веселей и появилась какая‑то необыкновенная легкость. Наверное, это была реакция на выходку Фила. Несмотря на то что я не принял его слов всерьез, сам поступок произвел на меня тяжелое впечатление. Как будто стая черных птиц вспорхнула и расселась по обочине еще не пройденного нами пути.
То ли от смущения, то ли от страха, но мы вели себя как поддавшие школьники, хлопающие друг друга по ляжкам и закатывающиеся от смеха по любому поводу. Каким‑то образом нам удалось прихватить с собой четырех девиц из углового бара, пообещав заплатить им, если они пойдут с нами в ночной клуб. Так что нашего полку прибыло.
В «Грустных любовниках» было полно народу. Местечко, что ни говори, было почище соседних баров, и неудивительно, что девицы согласились пойти с нами. Зал вспыхивал синими и оранжевыми перекрещивающимися лучами. Играли классический соул. При первых тактах «Харлем шафл»  Боба и Эрла Мик потащил нас танцевать, и мы, сбившись в тесный кружок, плясали как могли. Вообще‑то я еще тот танцор, но в тот вечер был в ударе и откалывал всякие несуразные коленца, так что вдоволь повеселил наших девиц.

Помню, как Чарли, когда ей было шестнадцать, откопала старые пластинки Шейлы: Отиса Реддинга, Арету Франклин , «Темптейшнз» . Она с удовольствием слушала их и все удивлялась, что у ее родителей есть такая музыка. В школе у нее был приятель, который увлекался прежними исполнителями. За два дня мы с Шейлой прямо выросли в ее глазах. Она даже спросила меня, как я ухаживал за мамой. Ухаживал – интересно, так сейчас еще говорят? Иногда я чувствую себя современником Томаса Де Квинси.
Но Мик любил соул. Приятно было смотреть, как он танцует. Конечно, он был полноват, но танцевал отлично. Не хуже любого профессионала. Стоило притушить свет, завести соул, и этот неповоротливый увалень превращался в изящного, гибкого танцора. Прямо Нижинский. Женщины, которые обычно и не смотрели на него, просто рвались потанцевать с ним, но Мик предпочитал выделывать свои па в одиночестве. Он как магнит притягивал во время танца небольшие группы, которые толпились вокруг него и подбивали продолжать в том же духе. Так они вели себя этим вечером в «Грустных любовниках».
Пару раз я видел женский силуэт, как призрак мелькавший на помосте с вертушкой. Мэй‑Лин не отводила от Мика глаз, делая при этом вид, что он ее вовсе не интересует, хотя то, что творилось на площадке, позволяло непрерывно держать его в поле зрения. Я замечал пристальные взгляды, которые она бросала на него, когда он отворачивался в другую сторону. Однажды мне показалось, что они встретились глазами, и я выругал себя за то, что пропустил этот момент. И вдруг до меня дошло, что она специально подбирала для него музыку. Мысленно я вернулся к названиям двух или трех последних композиций: «Стань со мной», «Признание», «Протяни руку».
Но мне и в голову не могло прийти, что сейчас произойдет.
Мэй‑Лин поставила медленную мелодию и спустилась с помоста. Высокая, изящная, неотразимая, в пульсирующих вспышках синего света, она устремила пристальный взгляд на Мика. Он в это время был на другой стороне площадки и смотрел прямо на нее. Некоторые пары уже шли к столикам, когда вслед за первыми аккордами электрического органа раздался мощный вокал Перси Следжа – «Когда мужчина любит женщину» .
Я наблюдал за ними как в гипнозе. Мик тер подбородок, решая, как поступить, и, перед тем как зазвучали первые такты песни, бросил на меня быстрый взгляд. Я чуть заметно кивнул в сторону Мэй‑Лин. Именно это и было ему нужно.
Бессильно опустив огромные руки, он медленно двинулся через танцзал. Пары расступались перед ним в танце. В мигающем свете его лицо казалось то ярко‑оранжевым, то беспросветно‑черным. В своей белой футболке он, как призрак, скользил к Мэй‑Лин. Наконец он обхватил ее руками. Я видел, как она обняла его за шею. Кто‑то тронул мой локоть, и колдовское очарование этого бесконечно нежного, легкого мгновения пропало.
Рядом стояла Аир, одна из девушек, что мы прихватили с собой из бара. Она улыбалась.
– Я думать, твой друг давно ее любить!
– Все может быть, – откликнулся я.
Не знаю, что у них произошло потом. Никогда не расспрашивал об этом Мика. Как‑то в голову не приходило. К тому же это не важно. Из «Грустных любовников» я ушел один. Мне не хотелось его стеснять, приглядывать за ним, судить да рядить. В конце концов, это его дело.
Даже мысль о том, что нам предстоит ранний подъем, не могла заставить меня отправиться спать. Моторикша перевез меня по мосту Наварат на другой берег реки. Там, на приглянувшемся мне зеленом откосе, сидели, окутанные легким туманом, влюбленные парочки и небольшие компании молодежи, наслаждавшиеся ночной прохладой. На мосту горели фонари, в их свете порхали огромные белые мотыльки. Цвет ночи был серовато‑зеленый, как у речной раковины.
Через некоторое время, держась за руки, по набережной прошли Мик и Мэй‑Лин. Оба были увлечены беседой, и Мик показывал свой новый амулет. Я отодвинулся в тень и они меня не заметили. Казалось, воздух вокруг них чуть вибрировал, и, когда они прошли, за ними остался волнистый светлый шлейф. Зажмурившись, я попытался понять, было ли увиденное явью или галлюцинацией. Этот миг оказался таким необычным и красивым, что я подумал: наверное, каждая пара влюбленных должна прогуливаться по набережной, потому что набережная существует сама по себе и неподвластна времени.
Когда они ушли, я долго сидел на берегу, курил, смотрел на реку и слушал ее шум.

19

На третий час пути мы измотались вконец и решили устроить привал. Соленый пот разъедал глаза, футболка прилипла к груди. Новые кроссовки, купленные на рынке в Чиангмае, до волдырей натерли мне ноги. Мик рухнул на землю среди кочек выжженной, колючей травы и вытащил бутылку с водой. В своей широкополой походной шляпе он был похож на охотника из старых фильмов: толстяка, с гибелью которого в сюжете появляется излишек свободного пространства.
– Глоток, – показал пальцем на бутылку Кокос. – Совсем мало.
Фил привалился к дереву, обмахиваясь соломенной шляпой, которую он также купил вчера на рынке. Бхан присел на корточки и закурил. Наши проводники были обуты в дешевые пластиковые шлепанцы, поэтому я посчитал, что впереди нас ждет не особо трудный переход, но ошибся.
До гор мы добрались в кузове разбитого, видавшего виды грузовика, пропахшего соляркой. Грузовик поднимал такие столбы красной пыли, что нам пришлось натянуть футболки на головы, иначе мы бы просто задохнулись. Эта пытка прекратилась только после того, как дорога кончилась и мы распростились с грузовиком. По тропе первым шел Кокос, вслед за ним я, Фил и Мик. Бхан замыкал нашу группу. Я заметил, что оба проводника были вооружены длинными, заткнутыми за пояс ножами, похожими одновременно на мачете и ножи коммандос. Наша тропа неуклонно ползла вверх, к немигающему безжалостному диску полуденного солнца.
Мое первое впечатление было не самым благоприятным: красная почва, покрытая чахлой растительностью. Все изменилось, когда мы добрались до леса. Тут я понял, почему дорога так внезапно оборвалась. Местность была изрыта горными складками, непрерывной чередой острых вершин и распадков. Нам приходилось то подниматься вверх по склону, то спускаться в ущелье. Больше всего, до дрожи в коленях от постоянного напряжения, изматывал путь вниз.
Кокос и Бхан шли молча. Мик пытался шутить, но они никак не реагировали на его усилия. Затем, запыхавшись, Мик тоже притих. Солнце пробивалось сквозь слои влажного лесного тумана, и от этого разогретый воздух казался неприятно сырым. Футболка налипла на меня как вторая кожа. А Фил, подумать только, все еще был одет в одну из своих белых рубашек, и эта рубашка была такой мокрой, что сквозь нее можно было разглядеть его белое упитанное тело.
И вот, пока мы отдыхали на жаре и прихлебывали воду из фляжки, а Фил подпирал собой дерево, я заметил громадных красных муравьев, свернувших со своего привычного пути и направившихся вниз по ветке с явным намерением забраться на его рубашку. Я подумал, что, пожалуй, стоит их отогнать, но тут он подпрыгнул, словно у него в штанах взорвалась хлопушка, и при этом так заорал, что впору было похолодеть от ужаса. Наши проводники даже не улыбнулись.
Мы с Миком сидели на глыбах известняка, потели вчерашним пивом и пытались отдышаться. Проводники тем временем покурили, взялись за рюкзаки и всем своим видом давали понять, что готовы отправиться в путь. Мик негромко чертыхнулся и снова приложился к фляжке.
Я решил взять руководство в свои руки.
– Стоять! – рявкнул я. Это прозвучало как‑то по‑немецки, но произвело желанный эффект. Подойдя ко мне, Кокос заявил:
– Мы выходить. Пока нет темнота, нам надо попадать поселок. Отправляться сейчас.
Когда мы обговаривали маршрут, нам сказали, что до той деревни, где Клэр Мёрчант украла у Чарли паспорт, нам потребуется два с половиной дня достаточно тяжелого пути. По плану мы должны были останавливаться на ночлег в деревнях местных племен. Нам не оставалось ничего другого, как целиком довериться проводникам, но я чувствовал, что необходимо хотя бы притвориться «начальником экспедиции». Прислушавшись к собственному голосу, я заметил, что начинаю и сам коверкать слова:
– Курить еще одна сигарета. А потом топ‑топ.
Я сунул в рот сигарету, показав тем самым, что не собираюсь двигаться с места. Кокос с досадой покачал головой. Бхана наши препирательства, видимо, не интересовали.
Мик расплылся в довольной улыбке, как будто только что загнал шар в лузу.
– Где это ты набрался таких словечек? – поинтересовался он. – Случайно не в местных борделях?
Даже Фил нашел все происходящее забавным. Он удостоил нас своим ехидным смешком, прозвучавшим как подавленный кашель:
– Он сказать мне банана!
Я смутился:
– Что это? У тебя проснулось чувство юмора? Знаешь, Фил, я к этому не привык.
– Держись веселей, приятель! – вмешался Мик и хлопнул Фила по спине.
Наконец мне удалось подняться на ноги и одеть на спину рюкзак. С самым деловым видом я махнул рукой Кокосу:
– Ты у нас главный. Можем отправляться.
Кокос бросил быстрый взгляд на Бхана и криво усмехнулся.
– Ты заметил? – спросил я Мика, когда мы снова двинулись по тропе.
– А как же, – кивнул Мик. – Считай, он тебя обложил.
По пути Мик развлекался, передразнивая меня, и я был вынужден терпеть его болтовню:
– О! Много‑много большой дерево! Белый человек не ходи топ‑топ. Его отдыхай. Его говори бай‑бай. Его вода пей, когда я говори нельзя.
И такую околесицу он нес без перерыва в течение почти двух часов.
Проводники начали переговариваться через наши головы, хотя Кокос, который побаивался ядовитых змей, не отрывал при этом глаз от тропы. Он помянул как‑то о королевской кобре, но нам так и не довелось ее встретить; зато я видел блестящую голубую змейку, спокойно скользнувшую в подлесок. Характер окружавшей нас растительности постепенно изменился. Мы забрались в заросли высокого бамбука, банановых и королевских пальм, колючих кустов лакричника. Я догадывался, что проводники говорили о нас, и это меня раздражало. Положение наше было незавидно. Они с легкостью могли нас ограбить и прирезать. В горных джунглях нас никто не нашел бы. А если бы и нашел, что с того?
Перед походом мы с Миком обговаривали, что нам делать с деньгами и документами. Я думал оставить большую часть наличных в сейфе прямо в отеле, но Мик вычитал в путеводителе, что доверять сейфам в Таиланде не стоит. Он убеждал меня, что самым безопасным местом для наших сбережений является его поясная сумка, и у меня не нашлось аргументов против. Наши проводники, понятное дело, не знали, что Мик тащил на себе груз долларовых банкнот, мои чеки и наличность. Я сам не знал, сколько у него было с собой, но, судя по той сумме, которую мы уплатили проводникам, этих денег хватило бы им лет на двадцать безбедной жизни. Что касается Фила, то легче было вырезать полоску кожи с его спины, чем вытащить из него купюру, и я совершенно не представлял, сколько денег он нес с собой.
Молчавший до сих пор Бхан выкрикнул что‑то, и Кокос рассмеялся от души. Он обернулся, посмотрел на Мика, на меня, затем взглянул на Бхана. Увидев наше жалкое состояние, Кокос решил хоть как‑то нас ободрить:
– Санук .
– Санук, – повторил Бхан, и они оба рассмеялись. Их смех эхом отозвался в высоких тонких стволах окружавших нас деревьев.
– Кто здесь санук? – прорычал Мик.
– Просто санук, – ответил Кокос и двинулся дальше.
Он вытащил из‑за пояса свой длинный нож и принялся рубить висящие перед ним лианы. – Шутка.
Растительность стала более густой и сухой. Заросли кустарника упорно боролись за место под солнцем с тонкими серыми стволами деревьев поразительной высоты, образующими многоярусный полог. С деревьев свисали ползучие лианы, зачастую настолько усохшие, что создавалось впечатление развешанного на деревьях электрического кабеля. В отличие от наших привычных деревьев, у этих вообще не было нижних ветвей, и там, где стволы давали побеги, сучья были покрыты большими и тонкими, как бумага, листьями зеленого, желто‑коричневого и багряного цветов. Огромные сморщенные палые листья густым слоем покрывали тропу. Земля под ногами дышала сухим жаром.
Я рассказываю вам все это, словно и вправду был увлечен виденным, хотя на самом деле мои мысли были заняты Чарли. Когда идешь долго, внимание поневоле притупляется, по сторонам уже не смотришь и думаешь о своем. Вообще это довольно опасно. Временами тропинка подходила вплотную к краю ущелья, и один неверный шаг мог стоить жизни. Ничего не стоило оступиться и пролететь метров пятьсот по склону, перед тем как разбиться о дерево. Но разум обладает, по‑видимому, чем‑то вроде третьего глаза, который принимает на себя заботу о безопасности, в то время как голова занята другими вещами.
Я пытался вспомнить, когда у нас с Чарли все пошло наперекосяк.
Ведь было время, когда Чарли едва ли не боготворила меня. Я столько всего знал, мог отвести от нее любую угрозу, казался прямо владыкой мира. Все отцы позволяют своим дочерям помечтать. Даже сами слегка тешатся иллюзией, зная к тому же, что она недолговечна. Да, я был маг и волшебник, мастер на все руки. Помню, она часто просила меня починить сломанную игрушку, велосипед или приемник. И я чинил. Мне это было раз плюнуть. Мне нравилось, что все у меня получается. Нравилось, что я такой молодец.
И вот внезапно я оказался полным идиотом. Не знаю, как это произошло. Чарли стукнуло тогда лет двенадцать, а я из замечательного, мудрого отца, мастера на все руки превратился в законченного болвана, причем вдруг, без всякого перехода. Что бы я теперь ни изрекал, воспринималось как чистейшая глупость и высмеивалось в манере, свойственной женщинам, когда вы чувствуете себя оскорбленным, но не можете понять, как именно вас оскорбили.
И вот, пока я тащился по джунглям и смотрел себе под ноги, я старался припомнить, когда же это случилось в первый раз? В какой день? Может, я и в Таиланд приехал для того, чтобы снова стать мастером на все руки?
– Эй! Ты погляди только! – воскликнул Мик.
Мы стояли на тропе. Мик указывал на искривленный сук дерева. Ствол был совершенно лишен листвы, но с одной из подгнивших ветвей, высоко над нами, свисало семь белых восковых цветов, похожих на звезды, ярко горящие в лучах вечернего солнца.
– Орхидеи, – сказал Бхан, кивнув головой. Это было первое английское слово, которое он произнес, с тех пор как мы с ним встретились.
– И поставил их Бог на тверди небесной, чтобы светить на землю, – пробормотал почти неслышно Фил.
– Ну что ж, хоть ради этого стоило сюда топать, – сказал Мик.
Мне показалось, что тут он слегка преувеличил, и, пока я подбирал подходящий ответ, Бхан ловко вскарабкался на дерево, сорвал один из цветков и, слетев, как заправский гимнаст, на землю, протянул орхидею Мику.
Мик сделал вид, будто собирается ее съесть. Проводники рассмеялись. Затем он сунул цветок за ухо, заморгал, повел глазами и состроил довольно смешную физиономию. Проводники засмеялись еще громче.
– Санук! – кричали они. – Ты санук! Напряжение между нами заметно ослабло. Мик стал расспрашивать о странных фруктах, которые попадались нам по пути.
– Это что?
– Плод хлебный дерево, – пояснил Бхан.
– Съедобный?
Бхан не понял, и Мик сделал новую попытку, показав пальцем на рот:
– Его хорошо есть?
Я был рад отыграться:
– Его много‑много жуй‑жуй.
– Пошел к черту.
– Вы прямо как дети малые, – вяло изрек Фил.
На исходе дня, усталые и измученные, мы добрались до первой деревни, где собирались остановиться на ночлег. По мере того как мы спускались в долину, лес становился реже, отдельные участки были расчищены под посадки. У озерца под отлогом гор теснился десяток хижин. В деревне лаяли собаки.
– Лайсу , – сказал Кокос, сообщая нам, какое племя живет в деревне.
Я достал из рюкзака флягу и глотнул воды. Не могу сказать, что мучился особой жаждой, просто хотелось как‑то скрыть тревогу. Мы прибавили шагу, минуя пологие террасы распаханной красной почвы. Я думал, они здесь маис выращивают. Но по склону, освещенные косым золотистым светом, раскинулись ряды великолепных красных, белых и темно‑вишневых цветов.
Глядя на красивые, словно на витрине выставленные цветы, я вдруг понял, где оказался. Фил опустился на корточки и принялся изучать цветок. Казалось, он заглядывает в душу к самому черту.
– Так вот ради чего человек оставляет дом свой и брата своего, – сказал он.
– Мак, – кивнул Кокос. – Опиум.

20

Обитатели деревни – люди племени лайсу – особого интереса к нам не проявили. У меня сложилось впечатление, что они успели уже досыта насмотреться на группы западных туристов, проходивших через деревню с широко раскрытыми от удивления ртами. Когда мы скинули рюкзаки около крайней хижины, к нам с любопытством подбежали дети, разглядывающие нас своими большими влажными глазами, взрослые же продолжали спокойно заниматься домашними делами. Кокос отправился искать вождя, а Мик принялся раздавать обступившим его детям жевательную резинку и конфеты. Должен признаться, я не догадался захватить подарки для детишек.
Нарядом местных женщин служили яркие – синие или красные – кофты, надетые навыпуск поверх шаровар; некоторые пожилые женщины носили тюрбаны, украшенные кисточкой. На мужчинах были синие или зеленые мешковатые штаны, подвязанные у колен. Я обратил внимание на то, какими крепкими все они выглядели. У детей была здоровая кожа и белые зубы. Лица у них имели более округлую форму, чем у тайцев, – у тех лицо слегка вытянуто. Позже я узнал, что это племя – выходцы из Тибета.
Кокос возвратился с улыбающимся вождем. Несмотря на усталость, мы церемонно поклонились, и я не забыл предложить вождю сигарету. Сделка была заключена без проволочек, и нас отвели к двум свайным хижинам. Кокос тут же пояснил, что одна из них предназначена нам, а вторая – ему с Бханом. Вождь сказал что‑то одному из детей, мальчишке лет семи. Паренек убежал и вскоре вернулся с трепыхающимся цыпленком, которого он держал за шею и ноги. Бхан вытащил из рюкзака котелок, подхватил цыпленка и ловко отсек ему голову ножом, сцеживая кровь в подставленную миску.
– Мы теперь готовить для вас, – пояснил Кокос, хотя в этом не было никакой необходимости.
– Ты не мог бы спросить вождя, – обратился я к Кокосу, – может, он что слышал об английской девушке – фаранг, живущей где‑нибудь по соседству?
Кокос нахмурился:
– Видишь, они не говорить тайски. Я не говорить лайсу. Я говорить дом, я говорить цыпленок. Больше не говорить. – Заметив мой сокрушенный вид, он добавил: – Извини.
На деревню опустились сумерки, вождь и мальчик ушли. Наша хижина была сложена из бамбука, пальмовые циновки на полу чисто выметены. Приподнятая часть пола предназначалась, по‑видимому, для сна. В углу на нем была сложена пара побитых молью шерстяных одеял. Постель на циновке, так привлекательно выглядевшая со стороны, оказалась жесткой, как могильная плита. С наступлением сумерек появились москиты, и, хоть заметить их было трудно, кусались они как собаки. Мы натянули на себя штаны, чтобы хоть как‑то прикрыть ноги, а легкий ветерок доносил тем временем из хижины проводников аппетитный запах риса с имбирем.
– Ооо! – простонал в своем углу Фил. Переодеваясь, он нашел у себя под коленом на правой ноге двух вцепившихся клещей. Мы подошли посмотреть, и, должен признаться, меня прямо передернуло от этого зрелища. Насосавшиеся за целый день крови, клещи были размером с ноготь.
– Давайте‑ка вытащим их, – предложил я и попытался ухватить одного из них пальцами.
Мик оттолкнул мою руку.
– Не то делаешь, – сказал он. – Так от них головки под кожей останутся.
Он затянулся сигаретой, сбил пепел, поднес горящий кончик к клещу и держал до тех пор, пока паразит не отвалился. Казалось, Фила сейчас стошнит. Мик протянул мне сигарету.
– Давай затянись хорошенько и разберись со вторым.
Я взглянул на окурок, и мне показалось, что на нем все еще болтается половина обгоревшего клеща. Затягиваться у меня не было ни малейшего желания.
– Подумаешь! – сказал Мик, но сигарету у меня не взял. Конечно, мы могли зажечь другую, если бы не решили экономить курево.
– Вот сам и затянись!
– Но ведь это ты спасаешь родного сына.
Я втянул дым и тут же выдохнул, чтобы он не попал в легкие. Раскаленный до красна кончик сигареты я поднес к клещу. Но проклятый кровосос не вылезал. Пришлось еще раз затянуться и приложить к нему сигарету, прежде чем клещ наконец не свалился с ноги Фила, который на всем протяжении операции пристально наблюдал за моими действиями. Я вытащил из рюкзака антисептическую мазь и осторожно смазал ею ранки.
После того как с клещами было покончено, мы вышли на воздух и уселись у хижины. Наши головы еле ворочались от усталости, ноги и руки ныли. Мик глубоко вздохнул, и я сказал:
– Я знаю, о чем ты подумал, Мик. Мы с тобой – прирожденные убийцы.
Не успел я произнести эти слова, как появился мальчик‑лайсу в широченных штанах, подвязанных на лодыжках. Юный джинн – «Слушаю и повинуюсь, мой господин!» – принес нам три бутылки пива. Когда он заломил цену, нашим первым порывом было отправить его куда подальше. Однако Мик засмеялся, достал деньги и шутя поддал парнишке под зад.
Пиво было теплым, но божественным. Оно пенилось на губах, смывая дорожную пыль, и ласкало нёбо вкусом зрелого хмеля. Оно восстанавливало баланс в организме и возвращало чувство равновесия. Меня будто обмахивали шелковым платком, и, поскольку Фил от своей порции отказался, я уже был готов поспорить с Миком за третью бутылку.
Мик взглянул на меня, потом на пиво и захохотал. От изнеможения в нем пробудились телепатические способности. Бхан, появившийся в этот момент на пороге хижины с дымящимся котелком, остановился, увидев нас, заливающихся идиотским смехом.
Стол из грубо отесанного бревна находился у стены хижины. На нем наши проводники и разложили ужин. К жареному цыпленку с рисом они сварили бульон и лапшу с имбирем. Отдельно поставили тарелку зелени, тарелку с карри и три маленьких блюдца с невероятно жгучими специями. Меню джунглей. Наши ребята управились с готовкой за полчаса, но по вкусу их стряпня не уступала первоклассному ресторану. Вели они себя вежливо и немного формально. Не хватало только чашечки кофе и такси до дома. Мы звали их присоединиться к столу, но оба отказались.
Фил пытался прочитать благодарственную молитву, на что Мик страшно вытаращил глаза.
Когда стемнело уже настолько, что трудно было что‑либо различить, появился мальчик‑посыльный от вождя, с трудом тащивший автомобильный аккумулятор с мотком проводов. С первого взгляда поняв, что это такое, я вскочил на ноги. Напрасно Бхан уговаривал меня прежде отобедать. Во мне кипел энтузиазм бойскаута. За пять минут я бросил провода с зажимами на аккумулятор и подвесил патрон с лампочкой на стропила хижины. В деревне без электричества мы с помощью обычного автомобильного аккумулятора организовали великолепную иллюминацию.
– И стал свет, – сказал Фил.
– Ну что, доволен? – спросил Мик, уплетая цыпленка.
А я действительно был доволен. Я вернулся к столу и с аппетитом принялся за лапшу. Это был, вероятно, первый случай с момента нашего приезда в Таиланд, когда я почувствовал, что реально могу влиять на ход событий, пусть и ненадолго. Источник питания, электрический провод и стеклянная колба с раскаленной вольфрамовой нитью, проще говоря, лампочка, и… я провел свет в джунгли!
Когда мы покончили с едой, еще один парнишка принес бананы и папайю. Вернулся и малолетний спекулянт с пивом. Мик расплатился с ним и заметил, что в «Клипере» то на то бы и вышло, если считать за пинту. Может, так оно и было, но хотел бы я знать, какой доход принесла экономике деревни эта ночная сделка?
Фил пил свою минеральную воду.
– Тяжко вам бы пришлось без пива, верно? Такая уж у него была манера поддерживать беседу, и единственным ответом, который он от нас получил, была довольная и такая звучная отрыжка Мика, что живность, прятавшаяся под сваями хижины, и та в страхе разбежалась.
Пока мы потягивали пиво и курили, из темноты на электрический свет вышли несколько очаровательных детишек с черными глазами. За ними последовали их матери, в нерешительности остановившиеся у конца стола. По‑видимому, мы были здесь своего рода вечерним развлечением. Одна из женщин, наиболее смелая, попыталась предложить нам узорчатые браслеты и другие безделушки. Мик купил по одному браслету для каждого из нас и немедленно надел свой, сразу с виду захипарившись. Фил тоже надел браслет, а я медлил. Уж очень они напоминали вещицы, которые носили дружки Чарли. Но один из мальчиков все же настоял на том, чтобы завязать браслет на моем запястье.
Другой мальчик попытался заглянуть под мою футболку. Проводники, которые сидели несколько поодаль и критически наблюдали за всем происходившим, пояснили:
– Они смотреть волосатый человек.
У тайцев, у лайсу и у других народов горных племен волосы на теле практически не растут, так что дети были прямо загипнотизированы видом трех обезьяноподобных существ. Мик и Фил, обильно обросшие волосами, даже закатали рубашки. Ребятишки засмеялись и подались назад, словно увидели нечто небывалое. Женщины тоже замахали руками и стали быстро обмениваться впечатлениями.
Я усадил малыша на колено и, покачивая его, гримасничал и хлопал себя по макушке ладонью. Думал, так будет веселее.
– Они обезьяна жуй‑жуй, – уведомил меня Кокос. Я сразу вспомнил зеленое карри. Его привкус не смогло перешибить даже пиво. Я попытался не думать об этом и с еще большим рвением стал изображать для детей обезьяну. Пожилая женщина с больным глазом, у нее было подобие катаракты, показала на пивные бутылки и спросила о чем‑то Бхана. Наши проводники посовещались.
– Я не понимай, что она говорить, – сказал мне Кокос, – но думай, она хочет знать – ты так себя вести, потому что пить пиво?
Мы с Миком рассмеялись, но лица женщин красноречиво свидетельствовали, что вопрос для них вполне серьезен. Они, наверное, думали, что мы пьяны.
– А они сами пьют пиво?
– Женщина? Нет.
Затем старуха с катарактой положила на стол небольшой кусочек «черного воска». Так вот что такое опиум.
– Похоже, это наркотик, – предположил Мик, взял кусочек в руки и внимательно рассмотрел его.
Проводники наблюдали за нами с живейшим интересом. А я рассердился. Никакого желания не было даже в руки его брать.
– Отдай это ей обратно, – сказал я Мику.
– Я просто смотрю.
– Верни сейчас же!
– Не кипятись! Мне интересно, на что это похоже. Фил, внимательно слушавший наши препирательства, вмешался в разговор:
– Зло не в нем, отец, а в склонности к нему.
Я энергично замахал руками перед лицом женщины.
– Нет‑нет, – почти закричал я. – Очень плохо. Она взглянула на проводников, и я заметил, как
Кокос чуть заметно мотнул головой.
Две женщины помоложе, с кареглазыми детьми, пристроенными сбоку, на бедрах, предложили сделать нам массаж по цене двух бутылок пива. Это можно было истолковать как способ закончить вечер ко всеобщему удовольствию, так что мы согласились. Женщины передали детей своим матерям, одна из которых оказалась торговкой опиумом, и мы отправились в хижину.
Женщины зажгли свечи, и от них хижина наполнилась умиротворяющим оранжевым светом. Правда, нас слегка раздражала толпа жителей у входа, которые, как спортивные болельщики, с волнением ожидали начала представления. Мы крикнули Кокосу, чтобы он избавил нас от непрошеных гостей, и после нескольких сказанных им слов они разошлись. Фил смотрел на происходящее с явным неодобрением.
– Скажи‑ка мне, Кокос, – произнес я, уткнувшись носом в циновку, – ты куришь опиум?
– Никогда.
– А Бхан?
– Тоже. Я тебя понимай. Плохая вещь. Я рад, что ты не купить. – Затем он махнул рукой Филу. – Проследи твои друзья не снимать штаны. Если они трах‑трах, вам надо много‑много платить их мужья.
Фил нервно сжал руки, а Мик нарочито громко вздохнул.

21

На следующий день мы поднялись рано и тронулись в путь, не попрощавшись с жителями деревни. Кокос поддерживал в нашей экспедиции чуть ли не военную дисциплину. Я вместе со всеми провел ужасную ночь. Москиты вились вокруг нас свирепым роем и кусались, как пираньи, а пальмовые циновки напоминали валлийский сланец. Кроме того, ночь выдалась страшно холодной.
В спальнике, под двумя накинутыми сверху тонкими одеялами, согреться было совершенно невозможно. Полночи мы провели без сна, болтая о том о сем, и даже слегка повздорили.
Все началось с вечера, когда Мик, умываясь на сон грядущий, проглотил розовую таблетку. В отеле мы ходили мыться по очереди, поэтому никаких особых ритуалов я за ним не замечал. Здесь «душевая» была на улице. Рядом с хижиной стояли две бочки с водой – одна помыться, вторая подмыться.
Мик запил таблетку большим глотком пива.
– Что это у тебя?
– От малярии.
А я и не подумал о малярии. Мой врач сверился по перечню, согласно которому малярии в Чиангмае можно было не опасаться. Кроме того, я и вообразить не мог, что мы отправимся в джунгли.
– Так что же ты не захватил таблеток от малярии? – спросил Мик.
Я рассказал ему о мнении моего врача.
– Вот идиот! – воскликнул Мик. – И ты еще претендуешь на то, чтобы называться образованным человеком!
– Тебе следовало бы запастись лекарствами, – примирительно сказал Фил. Он, конечно, обзавелся походной аптечкой.
– Я вообще не думал чем‑то запасаться.
– Не думал? Ты в первую очередь должен был составить список! Хочешь, чтобы кто‑нибудь другой подмывал тебе задницу?
При этих словах Мик покосился на бочку с водой.
– Просто я плохо представлял, что нам здесь сможет пригодиться.
– Ну конечно. Зачем забивать голову мелочами? Так, что ли?
– Ладно. Давай прекратим говорить на эту тему, согласен?
Мик кивнул, взял пузырек и вытряхнул таблетку диоксициклина в свою широкую розовую ладонь.
– Вот, пожалуйста.
– Это бесполезно. – Я знал, что такие лекарства начинают принимать задолго до поездки и заканчивают, уже вернувшись домой.
– Возьми. Господь велел делиться. Правильно я говорю, Фил?
Фил скрипнул зубами:
– Я надеялся, что ты более предусмотрителен, отец. Думаю, что тебе надо принять лекарство.
– Тогда вам не хватит.
– Возьми таблетку, – прорычал Мик.
– Не хочу подвергать вас риску. Какой в этом смысл?
Мик замахнулся на меня:
– А ну открывай рот, или я тебе скулу сверну.
– Не кричи на меня. Стану я слушать всякого жирного упертого придурка вроде тебя!
С удивительной резвостью Мик одним прыжком преодолел разделявшее нас расстояние, схватил меня за подбородок и, впихнув таблетку, зажал мне ладонью рот. Фил отскочил от нас, пока мы боролись.
– Проглотил?
– Ффф‑от ффф‑ись!
– Я спрашиваю, проглотил?
– Не‑ффф! Ффф‑ил.
– Ну?
– Проглотил! Слезь с меня, задушишь!
Он мне и так почти что свернул челюсть. Я был взбешен и решил пройтись. И тут я увидел Бхана, выглядывающего из своей хижины. Наши глаза встретились, и он чуть заметно кивнул. Я повернул обратно к нашему жилищу, да, в общем‑то, я никуда далеко и не собирался уходить. Совсем поздно, когда нелепая история с таблеткой уже стала забываться, мы сидели на свежем воздухе и курили. Свечи догорели, вокруг была кромешная темнота. Видны были лишь красные огоньки сигарет. Казалось, дым отгонял москитов.
Какое‑то время Мик мялся, потом я услышал, как он с силой выдохнул и наконец произнес:
– Все хотел спросить тебя, Фил. Твой приступ гнева, как он? Прошел?
Он имел в виду яростную вспышку Фила в баре Чиангмая.
– Да, спасибо, – ответил Фил.
– А скажи, ты всерьез веришь во все это? В серу. В адский огонь. Ты в это веришь? А?
В темноте наши лица были неразличимы, иначе разговор прекратился бы после первой фразы.
– Да.
– И ты всерьез считаешь, – продолжил Мик, – что мы с твоим отцом вроде пособников Сатаны?
– Нет, конечно. Не так это просто. Это вовсе не то, что взять и решить, за какую команду играть.
Пауза. Затяжка сигаретой.
– Тогда о чем речь?
Кончики сигарет тлели в темноте, как красные светлячки.
– Скажи. Мне интересно.
– Да неинтересно вам совсем. Подшутить охота.
– Ошибаешься. Я хочу понять. Вот, например, девчонки в городских барах. Они, по‑твоему, прокляты?
Фил помолчал, потом сказал:
– Мы сражаемся не с плотью и кровью, а с Князем Тьмы, царствие которого от мира сего. Сражаемся с растлевающим влиянием его силы.
На этот раз надолго замолчал Мик.
– Елки‑палки, – сказал он наконец, – и не надоест вам сражаться?
Немного погодя я спросил Фила:
– Ну а что ты скажешь о Чарли? Какое место занимает она в твоей схеме? Какая сила завлекла ее в сети порока? Тоже Князь Тьмы?
– Нет.
– Отчего же она туда попала?
– От зависти. Я опешил:
– Кому ж она завидовала?
– Я имею в виду не ее зависть, а твою.
– Как‑как?
– Сам подумай. А теперь, если у вас нет возражений, я отправляюсь спать.
Я бы тоже пошел спать, если бы мог заснуть. Замечание Фила не давало мне покоя: будто непрошеный гость подсел к нам и теперь сверлил меня взглядом из темноты.

Все это происходило в ночном холоде. Теперь, когда джунгли быстро нагревались, мы не спеша карабкались по крутому склону ущелья. Ночью мы дрожали от стужи, а днем обливались потом. Снова начали появляться пузыри на ногах. Оттого что мы не выспались, болела голова, а зуд комариных укусов казался невыносимым. Мы двигались в полном молчании. Я оглянулся, чтобы посмотреть на Мика, который брел, сдвинув брови и крутя в пальцах свой амулет.
Странное замечание Фила этой ночью по‑прежнему не давало мне покоя. Тем временем окружавшая нас растительность поразительно быстро менялась по мере подъема или спуска по склону либо при движении вдоль русла реки. За высокими тонкими деревьями с густыми шарообразными кронами мы заметили дымящийся участок джунглей, который все еще продолжал тлеть. Языки пламени лизали обуглившиеся стволы, черневшие среди серого пепла, запорошившего всю землю вокруг. Из‑за удушливого дыма мне пришлось закрыть лицо носовым платком.
Кокос пояснил, что джунгли подожгли нарочно, для расчистки места под поле, но никаких следов того, что этот процесс как‑то контролируется, не было заметно. Миновав пожарище, мы спустились по крутому склону и перешли вброд неглубокую речку. Ниже по течению располагалась деревушка племени мон, где нам предстояло сделать дневной привал.
Жители этой деревни заметно отличались от лай‑су. Они носили черные накидки и темно‑синие юбки с вышитыми передничками. Внимание привлекало множество серебряных украшений: ожерелий, амулетов и прочих побрякушек. Волосы на головах у женщин были стянуты в пучок. Через несколько секунд после нашего появления они уже совали нам чуть не под нос маленькие окатышки опия, но, увидев, что мы не проявляем никакого интереса к зелью, решили продать нам серебряные браслеты. Я купил один на всякий случай, чтобы подарить его Чарли при встрече.
Кокос и Бхан приготовили еду. Вокруг все еще толпились галдящие на все голоса местные жители, когда Бхан тронул меня за локоть и показал на берег реки. «Фаранг», – произнес он и ободряюще кивнул головой.
Я резко обернулся. На берегу, погрузив ноги в воду, сидела молодая женщина. Рядом с нею, также свесив ноги в реку, расположился таец с карабином за спиной.
Только это была не Чарли.
Я здорово удивился, увидев в этом месте иностранку.
– Куда это ты собрался? – услышал я Фила, пытавшегося освободиться от назойливого приставания торговок.
Длинные каштановые волосы женщины были стянуты на затылке в конский хвост, а на руке виднелась татуировка какого‑то восточного символа. Я подошел к ней:
– Добрый день.
Она и вооруженный таец обернулись. Прикрывая глаза от солнца, она улыбнулась и произнесла с ирландским акцентом:
– А вы кто такой?
Оказалось, Мэри О'Коннел была членом «Помощи на линии фронта», организации, о которой раньше я и не слыхал. Она помогала беженцам.
– Каким беженцам? – спросил я. – Разве здесь есть такие?
– Всего в нескольких милях отсюда мыкаются тысячи бедолаг.
Для меня это оказалось новостью, и Мик, присоединившийся к нам, подтвердил, что он тоже никогда не слышал ни о чем подобном. В здешних местах скрывалось племя карены – тоже горцы, – бежавшее из Мьянмы в Таиланд. Я поинтересовался, с какой стати они решили переселяться, и тут вооруженный охранник отправился поговорить с нашими проводниками.
– Бирманцы – страшные люди, – сказала Мэри. – Они убивают, насилуют, жгут деревни. Хотят прибрать к рукам эти горы.
– Зачем?
– Зачем? Да для того, чтобы контролировать торговлю опиумом, который вы, дураки, курите! – с улыбкой пояснила она.
Ну конечно. Мак. От него не спрячешься.
В деревне племени мон Мэри встречала партию продовольствия. Она коротала время в ожидании слонов, чтобы погрузить на них тюки и вернуться на базу, которую она назвала Третий лагерь, но погонщик запаздывал.
– А вы, ребята, хорошо проводите свой отпуск?
Я пригласил ее позавтракать с нами – и вовсе не из вежливости, а потому, что хотел задать ей множество вопросов. Поначалу она решила, что мы туристы, но когда я рассказал, как мы здесь оказались, она посмотрела на нас по‑другому.
– Видите ли, я подумала, что не слишком‑то умно – прокладывать маршрут через эти места. Обычно отпускники пытаются перепробовать все, пока не нарвутся на бандитов. Сейчас здесь неспокойно. Много отчаянного народа бродит вокруг.
– Поэтому ваш проводник вооружен? – спросил ее Мик.
– Никто не позаботится о вашей безопасности, кроме вас самих. Очень уж мы легкая добыча. Прежде всего следует опасаться, что по вашему следу идет банда. Здесь так говорят: если тебя не ограбят в деревне, если торговцы опиумом убедятся, что ты не подослан полицией, а партизаны удостоверятся, что ты не китаец, тогда у тебя должна болеть голова только о том, как бы не нарваться на бандитов. Она мило рассмеялась.
– А вы сами откуда? – спросил Фил.
– Из Белфаста. Сменяла шило на мыло.
Я спросил Мэри, не знает ли она что‑нибудь о молоденькой англичанке, живущей в округе. Нет, она ничего не слышала об этом. Мэри заговорила со своим тайским проводником, но он промолчал и пошел перешептываться с Кокосом и Бханом, то и дело кивками указывая в мою сторону. Похоже, и он знал не больше Мэри. Бхан и Кокос внимательно слушали его объяснения, и мне очень не понравились взгляды, которыми они обменивались: эти взгляды вызвали у меня интуитивное чувство беды, хотя я и не мог понять ни слова из их разговора.
После завтрака Мэри, Мик, Фил и я отправились к реке, чтобы охладить натруженные ноги. От Мэри я узнал много подробностей об этих местах, особенно об урожаях мака. Из ее рассказов следовало, что у жителей гор опиум служил панацеей от всех болезней. Совершенно не считалось предосудительным принимать его как лекарство, и многие старики так до сих пор и поступают. Но деревенская молодежь, насмотревшись на западных туристов, куривших опиум для забавы, переняла у них эту привычку.
Постепенно развлечение превратилось в потребность. У нас молодежь всегда имела возможность вернуться к обычному образу жизни, спрятаться от зова мака. Местные же оставались наедине с соблазном долгие годы, и положение становилось тем более опасным, что соблазн был рядом, рос просто на задворках. Потребность в наркотике быстро переросла в зависимость.
Под давлением Запада правительство Таиланда начало уничтожать маковые плантации. Из‑за этого любители опиума двинулись с гор в города, где в ходу был тот же опиум, но уже очищенный. А через общий героиновый шприц, как известно, с легкостью распространяются самые разные инфекции. Стоило сжечь маковое поле – и вот вам СПИД.
– Опять шило на мыло? – сказал Фил.
– Ну да, – согласилась Мэри. На пару минут мы замолчали.
Я поднялся и, оставив остальных за беседой, решил обойти деревню. У ее жителей не было ничего такого, что могло бы заставить приезжего провести здесь какое‑то время, и я не мог представить, чтобы Чарли захотела остаться в таком месте. Несомненно, она могла задержаться, чтобы накуриться опиумом, но даже в этом случае я не верил, что она способна отказаться от нормальной жизни ради прозябания среди крестьян, которые едва сводят концы с концами и имеют самые примитивные нужды. Такое просто не укладывалось в голове. Может быть, они и веселятся здесь раз в месяц, когда закалывают свинью, но какую радость могла получить от подобного праздника городская девочка, выпускница Оксфорда?
Я попытался сфотографировать одну из хижин, но ее обитательница выскочила наружу и прогнала меня. Горцы терпеть не могут фотографироваться: направленный в их сторону объектив вызывает у них опасения, что чужак хочет похитить их душу. Впрочем, в поведении людей лай су трудно было приметить страх, что их души теснятся внутри моего «Олимпуса». Получив отпор, я вернулся к реке и сфотографировал Фила, бродившего по мелководью, а потом Мика и Мэри. Только я собрался присоединиться к их разговору, как появился погонщик со слонами.
Три огромных слона с шумом прошли по деревне и остановились недалеко от нас, отдуваясь, как локомотивы у железнодорожной платформы. Мы стали свидетелями довольно суматошной погрузки продовольствия. Для подъема на слоновьи спины использовалась высокая платформа с приставной лестницей. Наконец Мэри забралась по лестнице на голову слона и уже оттуда – на деревянное сиденье, не слишком надежно закрепленное на его спине. Мы радостно помахали руками на прощание, но никакого веселья на самом деле я не ощутил. Чем дальше мы углублялись в джунгли, чем больше знакомились с подробностями местной жизни, тем тяжелее становилось у меня на душе.
– Доколе свидимся, – произнес Мик после того, как мы проводили Мэри. По‑моему, он был огорчен ее отъездом.
– Ваши амулеты ведут вас в разные стороны, – отозвался Фил.
Предполагалось, что это шутка. Я бросил камушек в реку. Булькнув, он пошел ко дну.
Вскоре после отбытия Мэри Кокос огорошил нас новостью, прозвучавшей как гром с ясного неба.
– Но ты нас не предупреждал! – взорвался я, забывая про тайские церемонии.
Он предложил нам спуститься по реке на бамбуковом плоту и пояснил, что еще около часа вода в реке будет оставаться на прежнем уровне. Доплыв до места, мы оставим плот и уйдем в джунгли, сэкономив, как он утверждал, половину дневного перехода. «Без проблем», – добавил он, после того как я нашел его план совершенно неприемлемым. Кокос сказал, что мы будем ночевать в другой деревне и что следующим утром он и Бхан повернут обратно, а нам придется вторую половину дневного пути проделать самим.
Я чувствовал, что перемена в их планах каким‑то образом связана с новостями, услышанными от проводника Мэри, и не мог сдержать негодование:
– Самим? Ты рехнулся! Да разве мы сможем сами пройти по джунглям? Как ты себе это представляешь?
Я так орал на Кокоса, что Бхан взял меня за локоть.
– Твоя – отец, – проговорил он. – Моя – отец. Я понимай тебя. Ты – друг. Мы не ходить туда.
Вырвав свою руку, я повернулся к Кокосу:
– Что он говорит?
– Бхан жалеть. Я тоже жалеть. Но нам запрет идти туда. Слишком опасно для нас. Их парни думать, что мы от правительство Бангкок или солдаты. Для фа‑ранг не так опасно. Дальше вместе нельзя.
– Почему вы не сказали об этом раньше?
– В деревня акха мы пытаться находить тебе проводник. Человек акха. Завтра он ведет вас, куда вы желать.
– Похоже, что нас передают с рук на руки, – сказал Фил. Мик в это время нервно теребил свой амулет.
– Не все так просто, Фил. Что, если мы все‑таки найдем Чарли? Нам нужны эти двое, чтобы вывести нас обратно.
– Тем не менее приходится признать, – парировал Фил, – что выбор у нас невелик.
Выглянув на шум, к нам из ближайшей хижины заковыляла необычайно древняя старуха. Она сунула мне кусочек опия, и, несмотря на то что выглядела она лет на двести, я ощутил желание дать ей по физиономии.
Бхан снова крепко взял меня за локоть.
– Извини, так выходить, – сказал он.

22

Я не сумел придумать достаточно сильный довод, чтобы заставить Кокоса и Бхана изменить решение. Оба были семейными людьми – обстоятельство, которое до сих пор меня не смущало, – и не хотели подвергать себя риску. Оба были не робкого десятка, но дальше идти отказывались. Дальше была бандитская сторона, где закон ничего не значил, и явное беспокойство наших проводников передавалось и мне, хотя Кокос пытался убедить нас, что по части безопасности мы были в куда более выгодном положении, чем они. Я спросил своих спутников, не следует ли нам вернуться?
– Шутишь? – отозвался Мик. – Идем дальше.
– И пока они шли, сгущался над ними мрак, – сказал Фил, скривив губы в улыбку.
Помню, я только головой покачал – «мечи, львы, драконы, мрак», с таким же успехом он мог изъясняться на тайском. Слава богу, я хоть Мика понимал, а манера Фила говорить загадками просто выводила меня из себя.
Бамбуковый плот, на котором нам предстояло продолжить путь, был одним из тех, что лежали на берегу у деревни. Бхан срубил несколько стволов бамбука и ловко связал из них треногу, на которую подвесил наши рюкзаки. Мы сняли обувь и тоже привязали ее к рюкзакам, поскольку плот заливало водой. Кокос, стоя на носу, правил с помощью длинного прочного бамбукового шеста, а Бхан стоял с шестом на корме. Несмотря на то что Мик, Фил и я также были вооружены шестами, толку от нас не было никакого. Утешало лишь, что с шестами мы выглядели как заправские сплавщики и неслись вниз по течению довольно быстро, а в голове у меня тем временем роилось множество мыслей.
– Как твоя нога? – спросил я Фила.
– Ты о клещах? – отозвался он. – Клещи меня больше не донимают.
Я оттолкнулся шестом и задумался. Вскоре мне пришло в голову, что теперь, судя по всему, его донимали мы. Повернувшись к Филу, я пристально посмотрел на него:
– Что ты имел в виду?
– Ты же все на свете знаешь, – ответил он. – Вот и отгадай.
Я с возмущением шагнул в его сторону, и плот закачался.
– Эй там, не зевать! – крикнул Мик.
Река цвета горохового супа уносила нас по течению. Местами встречались быстрины, и нам приходилось проводить плот среди обкатанных водой валунов. Бхан не отрывал глаз от реки, время от времени орудуя шестом.
– Смотреть змея, – пояснил он.
Вскоре мы добрались до места, где буйволы выходили на водопой. Здесь мы вытянули плот на берег, надели обувь и углубились в джунгли. Прежде чем продолжить путь, я отлепил пиявку с ноги. Большую часть дороги мы прошагали в угрюмом молчании; я даже не поднимал глаз, чтобы полюбоваться буйным тропическим пейзажем. Оглянулся на Мика. С первого взгляда было видно, как он страдает: ноги – в сплошных волдырях, потный, грязный, места укусов расчесаны до крови. Меня удивляло, как он вообще решился подвергнуть себя таким испытаниям. Если он воображал, что поездка превратится в легкую прогулку за любовными утехами, то сейчас ему приходилось на собственном опыте пересматривать свои представления. Что касается Фила, то он, также покрытый коростой подсохшей грязи, судя по всему, все сильнее замыкался в своем собственном мире. Его фразы становились короткими и загадочными. А замечание о клещах можно было понять так, что оно относится не столько к ним, сколько к нам. Он находился в безмолвном средоточии своей вселенной, скрытой от посторонних глаз. Более того, создавалось впечатление, что он относится к испытаниям как к упражнению в «духовном подвиге», а ведь подстерегавшие нас опасности были вполне материальны и реальны.
Постепенно меня охватывало отчаяние: я считал себя в ответе за то, что позволил им обоим отправиться со мной. Нарастало ощущение ошибки и все более ясное понимание, что перспектива отыскать Чарли призрачна. Мы находились на отшибе джунглей, в краю непуганых наркобаронов. Нас занесло в такие края, куда даже наши проводники отказывались идти. Меня начали преследовать видения своей мучительной смерти в богом забытом месте, вдали от дома, вдали от всего, что я любил.
Зависть? Фил говорил о зависти. О чем он говорил? Может быть, он имел в виду Чарли? Осуждал меня за то, что я завидовал ей или, может быть, не завидовал ему или им обоим? Я ударился головой о нависший ствол бамбука и отогнал бесплодные рассуждения.
Все это путешествие было авантюрой. Нелепость какая! Я снова налетел на бамбук, и зубы у меня застучали как при ознобе. Солнечные лучи разбросали по зеленой листве светлые пятна, и в них мне мерещились очертания то ли птицы, то ли неведомого зверя. Это были просто тени, но тогда мне казалось, что они ринулись вниз с зеленого полога и начинают меня окружать. Я не мог справиться с чувством, что тяжелый влажный покров опускается мне на плечи и с силой давит на спину. Казалось, я ощущал звериный запах, какую‑то вонь в воздухе, а потом вдруг услышал такой звук, будто рвется ткань. Я повернулся, пытаясь сбросить с себя эту неизвестно откуда навалившуюся тяжесть. И тут моя рука прошла сквозь что‑то невидимое, и мгновенно меня охватила паника. Впервые в жизни я испытал такой ужас. – Стойте! Стойте! – Я задыхался. Мои спутники остановились. – Кто‑то прыгнул на меня с дерева.
– Никого на тебе нет, приятель, – оглянулся на меня Мик.
– Надо повернуть назад! Немедленно!
Я молол всякую чепуху, пока Мик не положил мне на плечо руку.
– Глубоко вдохни, – сказал он, – и задержи дыхание.
– Не могу.
– Можешь. Набери воздух, старина.
Я поступил так, как он велел. Фил неловко переступил с ноги на ногу, и проводники покосились на него.
– Ну как, все в порядке? – спросил я Мика через некоторое время.
– В порядке, – ответил он, положив обе руки мне на плечи и пристально глядя в глаза.
– Правда?
– Да‑да. Выпей глоток воды. И иди на шаг впереди всех, Дэнни. На шаг впереди.
Я полностью овладел собой, но был совершенно опустошен. Никто, конечно, не прыгал на меня с дерева. Это были тени, из мелькания которых мое воображение выплело всякую жуть. Не знаю, как проводники истолковали мою панику, но я был очень близок к тому, чтобы кинуться обратно по тропе, по которой мы только что прошли. Все это выглядело странно. Меня даже осенила нелепая догадка, что тут не обошлось без злых духов и какая‑то потусторонняя сила пыталась проявиться в страхе, удостоив меня своим особым вниманием.
Но затем мне удалось понемногу взять себя в руки. Когда мое состояние улучшилось настолько, что я уже мог считать лесного духа плодом воображения, все испортил Фил, который с истеричным смешком сказал:
– Сегодня утром у меня с ним тоже вышла стычка! Ха‑ха‑ха!
Я уставился на сына, высмеивающего меня посреди джунглей, но Кокос заторопил:
– Идем дальше.
Я постарался наладить ритм дыхания, чтобы продолжить путь, и настигший меня приступ больше не повторялся.
Когда мы наконец добрались до деревни акха, я обнаружил, что уже видел это племя раньше: в Чиангмае они назойливо предлагали туристам браслеты и четки. Они отличались от мон и лайсу своим небольшим ростом. Некоторые их женщины были так малы, что казались детьми. Так же как в других деревнях, в появлении чужестранцев они видели удобный случай облегчить наши кошельки на несколько батов, предлагая грубые безделушки. Держались они довольно бесцеремонно, и, когда подошли ближе, я заметил, что у многих старух зубы остро заточены, а губы подкрашены красным.
– Фил! Эй, Фил! – крикнул Мик. – Отгадай, о чем я сейчас думаю?
– Это зависит от того, – ответил Фил, пытаясь избавиться от внимания одной из миниатюрных дам, губы которой были сморщены, как края стянутого ремешком кожаного мешочка, – думаешь ли ты о том же, о чем всегда.
– Я думаю, такая женушка могла бы обслужить тебя по полной программе. Ты только представь на минуту! Я не прав?

На следующее утро, когда Кокос и Бхан готовились распрощаться с нами, я сделал последнюю попытку удержать их и предложил утроить вознаграждение, но это не помогло. Вскоре после нашего появления в деревне акха они подвели нас к одному пареньку, который согласился идти с нами дальше. Мы немного приободрились, когда юноша, поговорив с Кокосом, сообщил, что в деревне за полдня пути отсюда живет иностранка. Кокос сказал, что это соответствует месту, указанному Клэр Мёрчант на карте.
Паренек произнес еще какую‑то длинную фразу, которую Кокос либо не понял, либо не стал переводить. Когда мы начали расспрашивать его более подробно, он пояснил, что сам никого не видел, только слышал. Он сказал – она там в гостях. Я спросил Кокоса, что это значит, но тот в ответ только пожал плечами.
Когда для Кокоса и Бхана настало время уходить, я подумал, что на самом деле они не особо стремятся покинуть нас. Было ясно, что они чувствуют себя скверно, и выразилось это таким образом, который нас удивил.
– Ну так линяют они? – громко поинтересовался Мик.
– И довольно бесцеремонно, – сказал Фил. Меня переполняла горечь:
– Они нас бросают.
Подняв рюкзаки, они тихо переговорили друг с другом, стараясь не смотреть в нашу сторону. Затем неторопливо достали свои длинные армейские ножи. Я судорожно сглотнул. Но каждый положил нож плашмя на ладони, сделал шаг вперед и предложил его нам.
– Лианы рубить, – сказал Кокос, и его глаза увлажнились. – Стволы рубить. Возьмите.
Этот подарок озадачил меня. Так я и не понял, зачем они оставляли нам ножи: на случай, когда они нам пригодятся, или как извинение за то, что не могут довести поход до конца. Мы помедлили, прежде чем взять их в руки.
– Когда захотеть обратно, вы сообщить, – сказал Кокос. – Я приходить за вами.
– Ну конечно, – съязвил Мик. – Мы позвоним. Или у тебя есть адрес электронной почты?
По‑видимому, что‑то из этого саркастического замечания дошло до Кокоса, так как он добавил:
– Сообщение: Кокос, Чиангмай, приходить. Люди передать сообщение от поселок к поселок, и я приходить.
Я думаю, он сам хотел в это поверить.
– Спасибо вам обоим, – ответил я, хотя особой благодарности не чувствовал.
Они простились с нами церемонным поклоном, затем, по западному обыкновению, мы обменялись рукопожатиями, и они ушли. Мальчишка‑акха, который наблюдал за нами с широко раскрытым ртом, скорее всего ни слова не понимая, повернулся к нам и произнес: – Ха!
Подарки выглядели устрашающе. Я взял один из клинков, Мик – второй. После того как мы, заткнув ножи за пояса, отправились в путь, я держал руку на рукоятке, в любой момент ожидая бандитского нападения из зарослей. Заслышав легкий шорох сухой листвы на прогалинах, я только крепче сжимал нож. Дремучая зелень джунглей над красным суглинком напоминала мне кадры виденных когда‑то фильмов про вьетнамскую войну.
Но ничего не произошло. Мы шли больше пяти часов, и за все это время нам никто не повстречался. Правда, мы зашли еще в одну деревушку акха, в которой наш молодой проводник окликал каждого встречного, несомненно гордясь тем, что ему выпало провожать трех нелепых, потных бледнолицых к маковым полям.
А маки росли там в невиданном изобилии. Все прежние опиумные плантации, какие нам довелось видеть, были просто маленькими делянками. Здесь же склоны холмов были сплошь покрыты цветами. Я заметил, что посадки мака перемежались с бобами. По‑видимому, это должно было сбить с толку любого, кто собирался выяснить, что именно растет на поле. Белые, красные и фиолетовые цветы были рассеяны по зелени, как белье, разложенное на просушку. Многие цветы уже начали сбрасывать лепестки. Под ярким солнечным светом они казались восковыми, создавая миражи райского сада.
Мы проходили поле за полем. Интересно, можно ли стать наркоманом в результате такой прогулки? Хотя я и пытался отметить положение солнца для ориентировки, это был напрасный труд. Мы шли по нескончаемым развилкам, пересекающимся под самыми разными углами; пробирались и по звериным тропам, и по усеянной красными опавшими листьями земле, где не оставалось следов. Теперь я уже не смог бы найти дорогу до ближайшей деревни.
– Я уже спрашивал тебя, как нога, – сказал я Филу по дороге, – и хотел бы получить прямой ответ,
– В норме. Спасибо за заботу. А как твоя пиявка?
– В норме так в норме.
Я сдался. «Спасибо за заботу». Откуда эта фальшивая учтивость? Раньше я и не подозревал, что хорошие манеры могут служить маской. Каждый раз, когда я пытался разгадать Фила и его двусмысленные замечания, он выскальзывал как кусочек льда.
О близости деревни нас оповестил шум. Мы были уверены, что в здешней глуши электричества нет и не может быть, и оттого не сразу распознали звуки, которые вполне мог издавать включенный на полную мощность громкоговоритель. Отчасти это напоминало пение, только совсем не похожее на тайские песни, слышанные нами в Чиангмае. Мужской голос выводил повторяющиеся рулады, замирал и вновь набирал вибрирующую силу. Не знаю, должен ли был этот голос нагонять страх, если да, то своей цели он достигал. У меня просто все внутри сжималось.
Через гряду холмов мальчик вывел нас к озеру. Склоны холмов были расчищены под поля и окутаны легкой дымкой. Бамбуковые хижины не стояли в беспорядке, а теснились двумя отдельными рядами, и, когда мы приблизились к ним, я заметил, что конструкция хижин отличалась от той, какую мы видели раньше. Крыши были крыты гигантскими сухими листьями, и все лачуги стояли на низких сваях.
Можно было догадаться, что деревня не принадлежала племени акха, и я почувствовал, как занервничал наш проводник, когда он направился к первому ряду хижин. Не могу вспомнить, как прошел эти последние несколько сот метров. Как бы то ни было, все, что предшествовало нашему появлению в деревне, оказалось напрочь сметено тем, что случилось потом. Потому что здесь, в этом невзрачном глухом углу, я нашел Чарли.

23

Чарли, Чарли, Чарли… Чудесная моя дочурка, окрыленная девочка. Едва появившись на свет, она зажала мое сердце в свой маленький кулачок. Огонек мой, шелковый флажок добра и любви в безразличном мире. Я ее нашел!
События тех мрачных минут, когда мы вступили в деревню, неизгладимо врезались в мою память. Солнце, набрав избыток энергии, дышало на землю нестерпимым жаром, и казалось, что все происходит при ослепительных вспышках электросварки.
Из деревни доносилась странная музыка – то нарастающая, то ослабевающая.
Сперва на нас залаяла собака. Она кинулась к нам, но мальчишка‑проводник отогнал ее бамбуковой палкой. Собака заскулила, и на шум из хижины вышел мужчина – посмотреть, в чем дело. Обнаженный выше пояса, он был одет в поношенные мешковатые штаны, подвязанные на икрах. В руках он держал мотыгу и, завидев нас, остановился как вкопанный. Можно было подумать, что этот крестьянин только что стал свидетелем чуда. Во всяком случае, для него мы вполне могли сойти за лесных духов.
Мальчик из племени акха вышел вперед и быстро заговорил на каком‑то непонятном языке, явно не тайском, хотя я различил пару знакомых слов, когда юный провожатый указал в нашу сторону. Крестьянин махнул мотыгой на ряд домов и жестом дал нам понять, чтобы мы следовали за ним.
Мы прошли мимо к хижинам. Женщины, сидя на корточках вокруг разложенного на земле холста, перебирали какие‑то корешки в зеленых наростах. Не прерывая работы, они проводили нас взглядами.
Мужчина с мотыгой вошел внутрь хижины, стоящей в тени, и, ощутив важность момента, я протиснулся вперед, так чтобы оказаться перед мальчиком, намереваясь пройти в хижину как можно скорее. Единственная свеча, горевшая внутри, едва позволяла увидеть фигуру, сидевшую с закрытыми глазами в позе лотоса на бамбуковой циновке в самом дальнем углу. Внутри стоял тошнотворный запах, от которого меня замутило. Воздух вибрировал колдовской музыкой. Я скинул рюкзак и пристроился на полу рядом с циновкой.
– Шарлотта!… – сказал я. – Шарлотта…
Она была худой, кожа да кости, но при неверном свете я не успел разобрать, насколько скверно она выглядит. Ее глаза широко распахнулись, она узнала меня и тихо‑тихо, почти не слышно откликнулась:
– Папа?…
– Да, это я.
– Я чувствовала, что ты идешь. Тогда я сказал, сам не зная с чего:
– Как почтальон к Кольриджу.
– Никакой это был не почтальон.
Затем она зевнула, вытянула ноги, растянулась на циновке и закрыла глаза. Ритм дыхания у нее изменился. Казалось, она уснула.
Я чувствовал, что Мик и Фил стоят у меня за спиной.
– Это она? – спрашивали они. – Она?
У меня задрожали руки. Не просто затряслись, ходуном, заходили. И зубы застучали. Я не мог заставить себя ответить. Фил ласково взял меня за руку, и то же самое сделал Мик.
– Успокойся, – прошептал Мик. – Успокойся.
Я немного овладел собой и, освободив руки, прилег на пол рядом с Шарлоттой. Я крепко обнял ее, положил ее голову себе на плечо и вдохнул запах ее волос. Я точно знал, что именно хотел почувствовать. Тот самый чистый аромат любви, застывший амальгамой в родничке на ее макушке. То самое дуновение небес. Я вдохнул запах ее волос и ощутил это благоухание. Ощутил сполна.
Я лежал там, все еще подрагивая, но постепенно мне становилось легче. Я ее нашел. Могу теперь увезти домой. Мы все можем отправляться по домам.

По крайней мере, так мне тогда казалось.
Не знаю, долго ли я там лежал, но, когда очнулся, увидел, что Чарли уже не спит. Она сидела выпрямив спину и что‑то очень тихо мне шептала.
Я попытался встряхнуть ее, похлопать по щекам и даже ущипнул. В хижине мы были одни: другие вышли за порог, как только увидели, что я прилег на циновку.
– Мик! Где ты, Мик?
Он замаячил в дверном проеме.
– Мик, я не могу ее разбудить!
Мик подошел и приложил ей ладонь ко лбу. Затем большим пальцем приподнял ее веко. Зрачка почти не было видно. Потом он чихнул. Дважды.
– Перебрала наркотиков?
Я не знал, как ответить. Не знал симптомов передозировки. Я осмотрелся. Рядом с ней стояли тазик с водой, свеча и глиняный кувшин с плавающими в застоявшейся воде подгнившими цветочными стеблями – очевидно, отсюда и шла эта вонь. Я огляделся в поисках трубки и спичек, шприца, на худой конец… черт побери, чего угодно! Но ничего не указывало на то, что она здесь принимала наркотики.
– Помоги мне ее поднять и вывести на свежий воздух, – сказал я Мику. – Позови Фила.
– Не торопись, Дэнни. Давай прикинем, на каком мы свете.
Я уставился на его крупное потное лицо.
– Что значит «на каком мы свете»? Ей нужен уход. Мы вернемся в Чиангмай, а оттуда самолетом в Англию, все очень просто.
– Просто, да не очень, – возразил Мик.
– А в чем дело?
– Выйдем на минутку, – твердо потребовал Мик. Я все еще держал Чарли за руку. – Да оставь ты ее, не бойся. Никуда она не денется. Выходи.
Я неохотно выпустил руку Чарли и последовал за Миком.
Могло показаться, что у хижины собрались все жители деревни. Они толпились метрах в десяти от двери. Это было весьма угрюмое общество. Только крестьянин, который привел нас сюда – тот, что был с мотыгой, – оживленно болтал, полагая, видимо, что односельчане должны относиться теперь к нему с большим почтением, ведь это он повстречал нас первым.
Фил сидел на крыльце сгорбившись и листал свою карманную Библию.
– Ты там пробыл больше часа, – сказал Мик. Мне это показалось преувеличением, но я ему поверил. – Пока ты был там, я тут тоже времени не терял.
Мик приблизился к толпе крестьян – беззубых старцев, мужчин в широких тюрбанах и с ножами‑мачете, заткнутыми за пояса, женщин с младенцами. Он продемонстрировал несколько банкнот, помахав ими в воздухе.
– Баты, – громко крикнул он. – Доллары. – Он снова показал свои купюры, словно картежник – колоду карт. – Чиангмай. Проводник Чиангмай. Да?
Крестьяне уставились на него пустыми глазами. Он подошел к одному из наиболее сильных с виду мужчин и помахал деньгами у того под носом:
– Чиангмай? Да? Согласен?
Силач отступил на шаг. Еще один последовал его примеру.
Мик замолчал и, выудив из нагрудного кармана пачку сигарет, одну протянул мне. Он снова чихнул. Я заметил, что глаза у него покраснели и воспалены.
– Видишь, я уже пытался кое‑что предпринять. Не хотелось сидеть сложа руки, пока ты был в хижине. А в ответ получил… вот это.
– Где мальчишка? Тот, который нас сюда привел.
– Ушел, – подал голос Фил.
– Они с ним поговорили, и он рванул отсюда, будто у него зад ошпарили, – сообщил мне Мик. – Сам‑то я готов хоть на руках нести Чарли до самого Чиангмая. А ты запомнил, как мы сюда добрались?
Как? Конечно, я понимал, что вряд ли сумел бы сказать, с какой стороны мы пришли в деревню. Но – непонятно почему – тогда это казалось не важным. Тогда все казалось не важным, кроме одного – я нашел свою дочь. Остальное – дело техники. Я тоже был готов нести ее на руках сквозь джунгли.
Крестьяне начали расходиться.
– Сделаем носилки из бамбука, – предложил я. – Уложим Чарли и понесем. Неужели не справимся?
Мик покачал головой и бросил окурок в пыль.
– Ты против?
– Я думаю.
– О чем тут думать? Не будем терять время!
– Дэнни, нам понадобится около пяти часов, чтобы добраться отсюда до деревни акха. Быстрым шагом.
С носилками можешь еще пять часов накинуть. В любом случае надо знать, куда идти.
– Но ведь мы сумеем, Фил?
– Прислушайся к его словам, отец, – раздраженно отозвался Фил. – Ты не понял ни одного слова из того, что он сказал.
– У меня было время трезво взглянуть на вещи, Дэнни. У нас ни еды нет, ни воды, ни карты, ни проводника.
– Пойдем тем же путем, что и шли.
– Тем же путем? Дэнни, мы не в пивную собрались!
– Знаю! Я знаю, что мы…
– Дэнни, заткнись и слушай! Ты никогда никого не слушаешь! Никогда! Это джунгли! Мы в джунглях! Нам надо нести через джунгли больного человека!
– Ладно, остынь!
– Это тебе остыть надо! Сядем, соберемся с мыслями. До темноты осталось часа два, значит, сегодня, на ночь глядя, мы уже никуда не пойдем.
У меня тогда в голове все мутилось, кровь стучала в висках, и казалось, что Мик и Фил нарочно не дают мне вытащить отсюда Чарли. Если они мне не помогут, твердил я себе, – что ж, тогда справлюсь сам. Я вернулся в темную хижину, снова попытался разбудить Чарли и вышел. Из всех жителей одна старуха – беззубая ведьма с водянистыми глазками – осталась приглядывать за нами. Все же получалось, что Мик прав. В тот момент, когда я это понял, небо у меня над головой внезапно качнулось. Ничего не поделаешь, придется здесь ночевать.
Мелкими шажками старуха подошла ко мне и чмокнула губами. Она протягивала мне комочек опиума.
Не в силах сдержать приступ бессильной ярости, я выбил опиум у нее из рук.
На старуху мой поступок никакого впечатления не произвел. Придерживаясь за поясницу, она медленно наклонилась и выудила опиум своими длинными костлявыми пальцами из красной пыли. – Буууууу! – сказала она и пошла прочь. – Буууу‑уууууу!

Мы остались в хижине Чарли. Если для этого и требовалось какое‑то разрешение, я не знал, кто его должен дать. Да меня это и не слишком волновало – я просто хотел быть рядом с ней.
Сначала я думал ее не тревожить, но состояние у нее было скверное. Первым делом я решил, что Чарли надо помыть. Фил мне помогал. Одета она была в шорты и пропотевшую футболку, и, когда мы сняли с нее одежду, я заметил следы пролежней на спине. Конечно, она осунулась, но, похоже, не голодала. Очевидно, жители деревни заботились о ней. Ведь кто‑то должен был приносить свечи, менять воду в кувшине.
Фил смочил фланелевое полотенце и протер сестру; у Мика нашлась мазь‑антисептик, которую он бережно нанес на больные места. Сам он выглядел неважно: хлюпал носом и казался вконец изнуренным. Только бы не заболел, подумал я как последний эгоист. Когда мы сделали для Чарли все, что могли, я предложил Мику, чтобы он прилег отдохнуть. Сам я собирался пойти раздобыть нам чего‑нибудь поесть. Мик на удивление легко согласился.
Я попытался взбодрить его, напомнив о пиве. Сумели же мы достать пиво в деревне лайсу, но здесь, как я понимал, надеяться было особо не на что. До сих пор заботу о наших нуждах целиком брали на себя проводники. У меня в кармане было несколько батов, и я отправился выяснять, что тут у них почем.
Дневная жара накалила красную землю, и от этого вечерний воздух казался вязким, как патока. Из центра деревни все еще доносилась странная музыка, так что я направился прямо туда.
Среди хижин не наблюдалось особого оживления. Осторожно проходя мимо, я чувствовал, что крестьяне затаились внутри своих жилищ. Перед хижинами в котелках что‑то варилось, но никто не следил за стряпней. Черные свиньи и тощие куры лежали в теплой пыли. В этот предвечерний час даже собаки не лаяли.
Наконец я добрался до поляны, посередине которой стоял расшатанный стол, а на нем, прямо как священный тотем, красовался старый, пыльный радиоприемник «Хитачи». От задней стенки приемника тянулся длинный кабель, и, когда в музыкальных аккордах наступала пауза, было слышно, как где‑то поблизости тарахтит генератор. Я проследовал вдоль кабеля до сарая, где и обнаружил старый бензиновый движок «Хонда». Работал он, по видимости, вполне исправно.
От остального пространства сарая генератор отделяла бамбуковая перегородка с проходом. Заглянув за перегородку, я увидел большие одинаковые картонные коробки, сложенные рядами. Коробки – а их тут насчитывалось штук сорок – были запечатаны. Я провел пальцем вдоль крышки на одной из упаковок, но так и не понял, что там может быть внутри.
Музыка грохотала на полную мощность, даже динамики дребезжали. Вернувшись к радиоприемнику, я вдруг заметил необыкновенно странное сооружение.
Это была грубая арка вроде плетеной беседки. Постройка служила воротами, а у столбов по обе стороны прохода были устроены огороженные площадки. Эти площадки и привлекли мое внимание.
Там находились грубо вырезанные из дерева человеческие фигуры. Некоторые были сделаны просто из развилок, обтесанных и перевернутых «вниз ногами». Я даже присвистнул, заметив внушительные сучковатые члены, торчащие у некоторых фигур. Таких «мужчин» здесь было пятеро.
Рядом в пыли раскинулись их подружки. Местный умелец тщательно подобрал стволы с очертаниями призывно изогнутых женских фигур. У каждой имелся скругленный тесаком животик и глубокий пупок. Некоторые фигуры были обтесаны до половины, по пояс, другие сработаны целиком, до головы, непропорционально маленькой и вырезанной довольно схематично.
Я наклонился, чтобы потрогать одну из лежащих «женщин», и уже почти дотянулся до гладкой деревянной поверхности, но тут за рукав меня схватил крохотный мальчишка. Он испуганно махал руками и всячески давал мне понять, что я не должен дотрагиваться до фигурки. Очевидно, я только что чуть не нарушил племенное табу.
Малыш продолжал что‑то выкрикивать, а я, растерявшись, вернулся в хижину, но не стал никому рассказывать о своей находке. Мик спал, а Чарли, похоже, недавно проснулась. Ее кормила старуха, из рук которой я выбил опиум. Когда я вошел, старая карга сердито покосилась на меня. Фил тоже взглянул в мою сторону и пожал плечами.

24

Меня ожидала долгая темная ночь. Когда я вернулся в хижину, старуха поила Чарли бульоном из чашки, и та послушно пила отвар маленькими глотками. Я, конечно, попробовал с ней заговорить, но на этот раз Чарли меня не узнала: ни слова «папа», как в первую минуту нашего свидания, ни шуток о Кольридже, ни искорки узнавания. Она глотала бульон и не реагировала на мои слова. Тем временем старуха поглядывала на меня, и в ее поджатых губах мне мерещилась насмешка.
– Она тебе что‑нибудь говорила? – спросил я Фила.
– Ничего.
Но ведь Чарли сидела подтянутая, сидела и ждала меня, когда я вошел в хижину. Она меня ждала. Когда я рассказал об этом Мику и Филу, оба покосились на меня недоверчиво. Я и сам начал в этом сомневаться, будто наш короткий разговор происходил в каком‑то воображаемом мире. Здесь у меня уже стала стираться грань между вымыслом и реальностью.
Когда я оставил попытки заговорить с дочкой, старуха кивнула, подошла ко мне и снова достала опиум из складок юбки, на сей раз вместе с маленькой керамической трубкой и коробком спичек. Она ткнула пальцем в сторону Чарли.
– Нет, – твердо сказал я.
Старуха пожала плечами и убрала свои причиндалы.
Я понимал, что если Чарли уже пристрастилась к траве, то теперь у нее может начаться ломка. Но я не мог понять, чем вызвано ее теперешнее состояние – опиумом или чем‑то иным. В тот момент я решил сделать только одно: запретить прием опиума и посмотреть, что будет дальше.
– Старушка делает это из добрых побуждений, – сказал Фил, читая мои мысли. – Наверняка это она присматривала за Чарли, кормила ее, ухаживала за ней. Скорее всего у этих людей никаких других лекарств и нет, кроме опиума.
Я знал, что он прав. Эта почтенная прародительница племени мало походила на уличного торговца «колесами» у ворот школы.
– Трубку, – прошептала Чарли.
Старуха посмотрела на меня тяжелым взглядом, будто говоря: «Ну, и что ты будешь делать?» Ее лицо казалось очень древним, похожим на обезьянье, но бросалась в глаза удивительно гладкая кожа. Я не сумел бы понять, то ли состарилась она раньше времени, то ли, наоборот, сохранила неувядающую молодость; вот только глаза ее выдавали. Они казались прозрачными и бесцветными, как выгоревшая на солнце пластмасса. Это придавало ей какой‑то потусторонний, шаманский вид.
Она пыталась рассказать мне что‑то про Чарли, дотрагивалась до своего плеча и показывала куда‑то наружу, но все безрезультатно. В конце концов, жестко усмехнувшись, она замолчала.
Когда всем стало ясно, что я не позволю Чарли притронуться к опиуму, я попытался растолковать старухе, что нам тоже не мешало бы поесть. Я показал на спящего Мика, на свой разинутый рот и стал делать вид, как будто жую. Потом вытащил из кармана несколько батов.
Она выбила монетки у меня из руки, в точности повторив мой жест, а затем молча взглянула на меня так, что я растерялся.
Деньги рассыпались по полу.
– Ну, все ясно, – произнес я. Она наморщила нос.
– Бууууу! – сказал я, и это, похоже, понравилось ей больше. Старуха вышла из хижины, а когда вернулась, в руках у нее была большая миска супа с лапшой и три ложки. Я разбудил Мика, но он застонал и, заявив, что не может даже смотреть на еду, тут же заснул. Суп был жидкий, с какими‑то ароматными приправами вроде шалфея и лука, напомнившими мне о доме. Мы с Филом поужинали молча.
Позже я попытался заснуть, но ничего не вышло. Голова работала без толку, вхолостую. Ведь вроде я нашел Чарли, а получается, что не совсем. Я был готов увезти ее домой, но это оказалось невозможным. Она спала, я лежал на соломенном тюфяке рядом с ней и держал ее за ногу. Не знаю зачем. Ни синяков, ни царапин на ее ноге я не заметил, но чувство было такое, будто она совершила прыжок в другое измерение – в мир, полный духов и демонов с жестокими глазами, а я держал ее за лодыжку, стараясь вытащить обратно, в наш мир.
Ночью мы с ней даже поговорили. Разговор вышел примерно таким:
– Трубку.
– Нет, Чарли. Больше никаких трубок.
– Папа, это опять ты?
– Я, милая.
– Папа, ты то приходишь, то уходишь. А где мама?
– Сейчас я с тобой.
– Зачем ты держишь меня за ногу?
– Чтобы ты не упала.
– А тут высоко? Да, похоже, очень.
– Я тебя держу, милая.
И она заснула. Позже ночью она встала и с трудом дошла до тазика в углу. Я помог ей, как делал в те дни, когда ей было два года, а я усаживал ее на горшок. Потом она доковыляла обратно и легла.
Все это время Фил храпел и ворочался во сне. Я снова постарался заснуть, но не смог. Лежал, уставившись в потолок, крытый сухими табачными листьями, встал, попил воды, потом проверил спящего Мика, положил ему руку на лоб: у него была высокая температура. В поисках аспирина – на случай, если он проснется, – я перерыл свой рюкзак и на дне нашел книжку Томаса Де Квинси. Я уже пробовал ее читать, но потом бросил, взял с собой и начисто про нее забыл.
Мозг судорожно работал. Я решил, что, пожалуй, почитаю при слабом свете свечи, а вдруг словоохотливый Де Квинси нагонит на меня сон. Ему тоже приходилось писать при свечах, портить глаза. Хотя, наверное, когда у тебя голова трещит от опиумной настойки, на зрение уже наплевать.
Лежа там, рядом с Чарли, в тускло освещенном закутке, я прочитал одну довольно странную историю. Де Квинси вспоминал об аптекаре с Оксфорд‑стрит, который продал ему первую порцию опиума. Писатель намекал, что аптекарь мог быть неземного происхождения. Я знаю, насколько безумно может прозвучать такая идея, в сущности совершенно дикая, но она как‑то надолго врезалась мне в память. Де Квинси писал, что часто возвращался на Оксфорд‑стрит и не нашел ни лавки, ни самого аптекаря. По его мнению, все выглядело так, будто аптекарь, исполнив свою миссию, вернулся к себе, в иной мир.
Я припомнил странные рассказы Деккера об этих местах. Возможно, это мое болезненное восприятие следует приписать тому, что читал я ночью в тяжелом, подавленном настроении. Или тому, что воздух был полон резкого сладковатого запаха, и я знал, что меня окружают бескрайние маковые поля, источающие в ночи свое благоухание. И мне казалось, что там, в темноте, бродит громадный опиумный дух. Ищет последователей, сторонников, учеников и находит все новые жертвы.
Я отложил книгу. Думаю, я все еще надеялся благодаря чтению проникнуть в мысли Чарли, понять, что творится у нее в голове. Почему умная молодая женщина сознательно взваливает на себя такую обузу?
Я понимал, отчего местные жители курят это зелье: а чем им еще заниматься в джунглях? Но для
Чарли были доступны все блага современной жизни. Ресторанчики, концертные и театральные залы, груды продуктов и товаров, телевидение, кино. Хотя телевизор, пожалуй, не пойдет. Вечер в обнимку с телевизором даже у меня вызывает желание обкуриться до дури. Но все остальное?
Некоторое время я думал об этом. Почему все это звучит так слабо и неубедительно? Временами я ненавижу звук собственного голоса, ход своих мыслей. Театральные залы? Ханжество какое! В моем городке два театра, и я за всю жизнь не побывал ни в одном. Искусство кино? Когда мы с Шейлой последний раз ходили на фильм, мороженым торговали прямо в зале, невзирая на искусство. Магазины я сам терпеть не могу, особенно супермаркеты. А что до ресторанчиков, конечно, я не прочь пропустить кружку‑другую пива, но для этого мне не нужны ни «викторианские интерьеры», ни дешевая стилизация конюшни с хомутами, развешанными по стенам. Ну, а наша викторина? Всего лишь игра. По‑настоящему серьезные, фундаментальные вопросы о жизни играючи не решить, да их в «Клипере» по вторникам никто и не задает.
Я попытался вспомнить, чем занимался в тот день, когда услышал про несчастье с Чарли. Точно, собирал мебель. Стоило мне подумать о фанерках от платяного шкафа, и огонек свечи сразу разгорелся ярче. Было уже поздно, и чувствовал я себя совсем скверно.
Похоже, в наркотиках все же был какой‑то ускользающий от меня смысл.

Наутро я обошел деревню, подыскивая, из чего бы соорудить носилки. Мне предстояло еще раз попытать себя в сборке деревянных деталей, но за ночь задача усложнилась. Мика трясло в лихорадке. Мы давали ему аспирин, но жар сбить не смогли. Ясно было, что в путь мы в ближайшее время отправиться не сможем. Он выбрался из хижины, мы с Филом довели его до бамбуковой загородки, а потом слушали, как он пыхтит и стонет. У него был жуткий понос.
– Держи его! – кричал я Филу.
– Я‑то держу! Он на твою сторону валится!
Что правда, то правда. Мик висел у нас на руках, и, когда я почувствовал, что вот‑вот отпущу его, подумал: это Фил виноват. На самом деле Фил был на удивление крепким парнем и, хотя я ему об этом не сказал, без него я бы не справился.
Когда мы затаскивали Мика обратно в хижину, его всего колотило. Мы положили Мика на кровать, я вытер пот со лба, обернулся к Филу, посмотрел на него и в ответ получил раздраженный взгляд.
– Что? – спросил он.
– Так, ничего. – Я не собирался ему объяснять, что когда работаешь в связке, таскаешь мешки с напарником или поднимаешь груз, то после бывает достаточно взглянуть друг на друга, кивнуть, мол, спасибо за помощь. Я только этого от него и ждал. Готово, отлично, молодец, и все. Но нет. Как сейчас вижу его маленькие сверлящие глазки, будто он думает, что я ему стишок решил прочитать о том, как мы Мика на горшок водили. Он меня просто бесил, честное слово.
Скоро Мик заснул, Чарли тоже спала как убитая, а мне надо было хоть чем‑то заняться, чтобы не сойти с ума. Я подумал, что сооружение носилок, по крайней мере, реальное дело – без этого нам не выбраться отсюда, и ушел, оставив Фила приглядывать за больными.
У меня был длинный нож, тот, что дал мне Кокос, и я подумал, что он как раз пригодится. Около одной из хижин я нашел бамбуковую решетку. Я и выяснять не стал, чья она. Решетка вполне могла сгодиться как носилки, оставалось только ручки приделать подлиннее. Вскоре я вышел на окраину деревни и только там увидел, куда все подевались: крестьяне работали на полях.
Все склоны холмов по эту сторону деревни, акр за акром, были залиты восковым сиянием опиумного мака.
Мак цвел. Гигантские лепестки, казалось сотканные из тончайшего яркого шелка, стелились по полям. Утро было великолепно. В рассветном мареве виднелись крестьяне в своих трепещущих туземных нарядах. Они присаживались на корточки у маковых головок, двигались от цветка к цветку, собирая загустевший сок, шли дальше. Они были похожи на трудолюбивых пчел. Небо осыпалось чешуйками золота. Крестьяне знали, что я за ними наблюдаю, но это не отвлекало их от работы.
Вокруг не было деревьев, из которых я мог бы срезать шесты для носилок, и я повернул назад. Радиоприемник по‑прежнему горделиво стоял на своем расшатанном столике посреди деревенского пустыря; трансляция музыки прекратилась посреди ночи, когда отключили генератор. Я решил еще раз заглянуть в тот сарай.
Как я и предполагал, там не нашлось ничего полезного. Мой взгляд упал на сложенный у стены ряд картонных коробок. Что, если открыть одну?
Я с порога оглядел пустырь. Вокруг никого не было. Если некоторые крестьяне и сидели по домам, вряд ли они могли разглядеть, чем я здесь занимаюсь. Я поколебался с минуту и нырнул обратно.
Коробки были тщательно запечатаны. С трудом я снял одну из верхнего штабеля и поставил на пол. Ножом я попробовал отклеить ленту, чтобы потом незаметно приложить на место, но лента с картона не отлипала. Тогда я решил вскрыть коробку, а потом задвинуть ее в нижний ряд.
Я провел лезвием по стыку, и крышка, издав негромкий хлопок, распахнулась. На улице послышался легкий шорох. Я замер, затаив дыхание. Померещилось. Я снова выглянул на пустырь: никого.
Я вспотел, пот тек в глаза. Пришлось обтереться футболкой. В коробке оказались другие коробки, поменьше. Они были тесно упакованы, но в конце концов я вытащил одну и открыл. Внутри лежало шесть флаконов темного стекла. На этикетках было написано «Калпол».
Я отвинтил крышку с флакона. Это был самый настоящий «Калпол». Густой розовый сироп от простуды и кашля, известный в каждом доме по всему свету. Я вспомнил о неисчислимых младенцах, уснувших здоровым сном в своих теплых кроватках после ложки вкусного лекарства. Но так и не смог сообразить, чего ради оказалась здесь партия детского лекарства. Я открыл еще одну коробку и вытащил еще одну белую упаковку. Снова «Калпол».
– Нашли что‑нибудь интересное? Я резко повернулся.
За спиной у меня стоял мужчина примерно одних лет со мной. В отличие от крестьян, он был одет в футболку и шорты. На лице его читалось легкое удивление, но взгляд оставался спокойным. На поясе висел револьвер в кожаной кобуре. В общем, он меня застукал, и я не мог придумать, что мне надо сказать.
Он шагнул ко мне, протягивая руку для пожатия.
– Привет, – сказал он. – Зовите меня Джек.

25

Человек, назвавшийся Джеком, поманил меня за собой к выходу. Он не выглядел сильно обеспокоенным, застав меня около коробок с «Калполом». Это осталось без последствий. Он вел меня между хижин, кожаная кобура поскрипывала на ходу; мы шли по направлению к холмам, где жители деревни обрабатывали мак.
– Хотите посмотреть, как они работают? – спросил он. Он шагал вверх по склону, заложив руки за спину, почти не беспокоясь, поспеваю ли я за ним, и выглядел совсем как английский землевладелец.
Не прерывая занятий, люди здоровались с ним, но не кланялись, а просто кивали. Некоторые улыбались ему, кто‑то шутил. Этот человек был у них явно не из местных, но относились к нему здесь с почтением.
– В этом году ожидаем хороший урожай, – произнес он на безупречном английском.
Крестьяне разделялись на две группы по роду выполняемых операций, для каждой из которых требовался особый инструмент. Большая часть работников добывали сок из маковых головок при помощи специального орудия в форме полумесяца, изгиб которого плотно охватывал головку, так что опиумное молочко легко соскребалось. Другие – в основном это были женщины – надрезали свежие головки специальным ножичком с тремя лезвиями. Я чувствовал себя инспектором из министерства сельского хозяйства. Джек заметил, как я внимательно за всем наблюдаю.
– Все примечаете? Да?
Если под этим подразумевалось мое недавнее любопытство, то я сделал вид, что намек не понял:
– Точно.
– Я тоже. Выходит, у нас много общего.
В этом я сомневался. Мне было любопытно, где он выучился так говорить по‑английски и расхаживать, заложив руки за спину.
– Я за дочкой приехал, – сказал я.
– Знаю. – Он махнул рукой. – Я знаю, как вы здесь оказались. Все знаю. – Он остановился, поднял комочек земли и протянул его мне. – Можете навскидку прикинуть, годится эта почва для мака? В ней должно быть много щелочи.
Он держал передо мной руку с землей так долго, что я был вынужден взять комок и растереть землю пальцами.
– Не имею ни малейшего понятия.
– Тогда пошли.
Мы миновали группу крестьян, и я увидел, что Джек ведет меня к одинокой фигуре, согнувшейся над головками мака на вершине склона.
– Зачем вы сажаете здесь бобы? – спросил я. Мне это действительно было интересно.
Он показал на небо:
– Чтобы обдурить правительственных чиновников. Разлетались тут.
Мы подошли к одинокому крестьянину, довольно странному на вид. Я не взялся бы более или менее точно угадать его возраст, но выглядел он древним стариком. Пряди седых волос росли у него на затылке, голова была совершенно лысая; он продолжал работать, никак на нас не реагируя.
– Это Кьем, – сказал Джек с усмешкой. – Он на меня сердит, говорит, что надрезы надлежит делать в полуденную жару. Но я сегодня тороплюсь, хочу, чтобы они успели обработать побольше. Рыночный подход, ничего не поделаешь.
Джек заговорил с Кьемом на языке, который, по‑моему, не был похож на тайский. Кьем медленно поднял голову и своими черными, блестящими, как жучки, глазами уставился на меня из‑под круто изогнутых, будто подрисованных бровей. Одежда его была пестро украшена цветками мака.
Он вплел их себе в кушак, прикрепил к рукавам, и такой же узор из маков красовался на его рубахе. Старик смахивал на сказочного персонажа. Наклонившись, он взял пригоршню красноватой почвы, точно так же как это раньше проделал Джек.
– Я спросил, годится ли здесь земля под посев, – сообщил мне Джек доверительным тоном.
Кьем покатал в пальцах комок земли, понюхал, потом откусил кусочек. Он почмокал с видом дегустатора с бокалом кларета в руке, но не сплюнул, а, похоже, проглотил землю и что‑то коротко ответил Джеку. Затем вновь взялся за работу.
Джек искоса посмотрел на меня. Я был уверен, что эта маленькая демонстрация имела для ее участников важное значение, которое осталось для меня непонятным.
– Кьем, – сказал Джек, – решает, где сеять: на каком поле, на каком склоне. Предпочитает те участки, что повыше. Говорит, земля здесь такая же сладкая, как в те времена, когда он впервые выбрал это место. Люди в деревне считают его наполовину человеком, наполовину духом. Чем‑то вроде колдуна. Кьем – настоящий Повелитель Мака.
– Хотя поля, как я понимаю, принадлежат вам. Кьем вряд ли понял хоть одно слово из сказанного, но так строго посмотрел на меня, что я прикусил язык. Он показал в мою сторону и быстро, со злобой залопотал что‑то Джеку. Крестьяне, оказавшиеся поблизости, подняли головы и прислушались.
– Он говорит, что урожай будет хороший, если никто не будет мешать Повелителю Луны заниматься своим делом. Он спрашивает: почему бы вам с дочерью не уйти из деревни, чтобы Повелитель Луны мог спокойно довершить начатое?
Меня удивила не столько неожиданность этого выпада, сколько осведомленность о моих делах. Я не знал, что ответить.
– Ладно, – сказал Джек. – Пора идти. Мы двинулись назад к деревне.
– Откуда он знает, кто я такой, и что он толковал про луну?
– Не смешите людей. В деревне все знают, кто вы такой.
Мы подошли к одной из хижин на краю поселка. Жестом Джек пригласил меня сесть за длинный стол из неструтаных досок. Если Джек и был здесь хозяином, всякий мог бы заметить, что его хозяйство не особо выделялось роскошью по сравнению с остальными обитателями деревни. Однако внутри я обратил внимание на три нейлоновых рюкзака. Джек зашел в хижину, расстегнул молнию на одном из них и вернулся с сигаретами и бутылкой. Он поставил бутылку на стол. Непочатая бутылка шотландского «Джонни Уокера» стояла на столе как видение, как мираж. Солнечные лучи играли в янтарной жидкости, и я с трудом оторвал от нее взгляд.
Джек предложил мне сигарету и, казалось, забыл про виски. Он закурил, откинулся на спинку стула, положил ноги на стол.
– Что вы собираетесь делать?
– Заберу дочку домой.
– Как?
– Придется нести.
– Желаю удачи.
– Со мной мой друг и сын.
– Ваш друг болен.
– Ему лучше. Он поправится.
– И куда вы собираетесь?
– В Чиангмай.
– Понятно. А где это?
Я неопределенно махнул рукой. Видимо, этот жест не понравился Джеку. Он наклонился ко мне и довольно резко сказал:
– А вы соображаете, где находитесь?
Его взгляд стал угрожающим. Очень холодным. Я изо всех сил старался сохранять спокойствие.
– Как‑нибудь доберемся.
Он улыбнулся и откинулся на стул, дружелюбно попыхивая сигаретой.
– Нет, серьезно, вы в курсе, где вы очутились?
– В Таиланде?
– Ха! Я так и знал.
Я попытался вспомнить, сколько раз мы пересекали реку, пока добрались сюда.
– Мы что, уже не в Таиланде?
– Ну, это как посмотреть. Понимаете, местные до сих пор не могут решить, где у них проходит граница. Может, это Мьянма, а может, земли шань . Те вообще никаких границ не признают. В любом случае на этот вопрос не так легко ответить.
– Но вы‑то сами в курсе?
– Все может быть, только вот с чего мне вас просвещать?
– Где вы учили английский?
– В Шартхаузе .
– Где?
– Не слыхали про наш монастырь? Какой же вы после этого англичанин? Типичный представитель среднего класса? Я четыре года провел в картезианском монастыре .
– Недолго.
– Да, знаете, домашние неурядицы, проблемы с деньгами. Временные. Но когда отец снова мог платить за мое обучение, я решил, что это не для меня. Послушайте, вы глаз не спускаете с бутылки.
– Разве?
– Я бы сказал, что вы как‑то завороженно на нее смотрите.
– Просто думал о том, с каким удовольствием мой друг выпил бы стаканчик. Он в очень плохом состоянии. Стакан виски пришелся бы ему как нельзя кстати.
– В наших местах это редкость, не то что у вас, где виски продают на каждом углу. Здесь цены другие.
– Вы не могли бы объяснить мне, что тот старик говорил про луну?
– Спросите об этом дочку.
– Боюсь, у нее сейчас от вашего опиума голова не совсем в порядке.
– Мой опиум? Не думаю. Если она и курила, то сущую ерунду. Крестьяне, которых вы видели на поле, курят намного больше, но не лежат в постели целыми днями.
– Вы знаете, что с ней?
Он пожал плечами и потушил сигарету.
– Кьем сказал бы, что ее одолевает злой дух. Тот, что лежит вместе с ней в хижине и, как пиявка, тянет из нее силы. Кьем бы добавил, что дух высасывает ее, пристроившись на большом пальце ноги. – Он махнул рукой. – Но ведь подобный диагноз вас не устроит.
– А ваше мнение?
Джек встал. Его кожаная кобура скрипнула.
– Думаю, мне сейчас нужно заняться делами, а потом мы еще поговорим. Возьмите бутылку. Но не забудьте оставить для меня стаканчик, ладно? – С этими словами он направился к полям, где все еще копошились крестьяне.
Когда он ушел, я вздохнул с облегчением. В его присутствии я чувствовал себя не в своей тарелке. Он вселял в меня страх.
Взяв бутылку, я пошел в нашу хижину. Хоть я и не успел соорудить носилки, но, по крайней мере, теперь у меня было чем подправить здоровье Мика, вернуть блеск его глазам. Из головы у меня не выходил этот местный наркобарон. Я отдавал себе отчет, что за разговором он прикидывал, представляю ли я для него угрозу. И скорее всего решил, что нет. Я все отчетливее понимал, что, если попасть в это опиумное царство оказалось для нас сравнительно легко, выбраться отсюда будет непросто.

26

Когда я вернулся, Чарли, к моему удивлению, ухаживала за Миком.
– Чарли!
Она посмотрела на меня большими серо‑голубыми глазами. Сухие, когда‑то шелковистые волосы были собраны в хвостик, открывая тонкую шею.
– А, вот и старый ворчун пожаловал, – сказала она с улыбкой. У нее была привычка, сказав что‑нибудь смешное, проводить кончиком языка по губам, прямо как у ее матери. – Не ожидала увидеть тебя в этой глуши.
Конечно, я опешил от такого приветствия, но ей, похоже, было все равно, где мы находимся.
– Иди сюда. – Я обнял ее щуплое тело и ткнулся носом ей в шею. – Ты просто не представляешь, какое это облегчение – увидеть, что ты встала на ноги!
– Ой! Ты мне ребро сломал! Дышать не могу! К тому же тебе стоит принять душ. От тебя несет как от дикаря!
Я взглянул на нее. Снова она лизнула губу. В ее глазах вспыхивали искорки, и мне показалось, что теперь у нас все будет в порядке, а прежние размолвки не имеют значения. Я боялся увидеть потерявшую память зомби. А она улыбалась. Вернее, у нее на лице было написано радостное изумление. Как‑то раз я перебрал в «Клипере» под Рождество, и они с Шейлой вели меня по лестнице в спальню. Вот тогда я впервые заметил у нее это выражение. Но теперь оно было как‑то неуместно. Учитывая нашу ситуацию, она выглядела слишком спокойной.
– Я не думал, что ты сможешь вставать.
– Время от времени мне становится легче, – ответила она, – я могу ходить без посторонней помощи. – Да, это знакомая мне манера разговаривать таким тоном, что и не различить, настроена ли она серьезно или шутит. Думаю, все же серьезно. – Потом у меня вдруг начинает кружиться голова, я теряю сознание. Еще я не выношу солнечного света.
– У тебя малярия? – спросил Фил. Он отсиживался в глубине хижины, пока я проявлял свои отцовские чувства.
– Не думаю. Симптомы не похожи. Сначала я чувствовала себя ужасно: жар, сыпь, суставы распухли. Волдыри были жуткие, кости тоже болели. Сейчас прошло, иногда только лихорадит. И временами будто крышу срывает. Но ведь это для тебя не новость, правда, папа? – Она вскинула брови, предлагая мне оценить шутку.
Я уже собирался ответить, но тут Мик застонал.
– Я как раз хотела дать ему воды, – сказала Чарли. Я вспомнил про бутылку, которую поставил на пол, как только вошел.
– Налей ему виски.
– Глазам не верю! – воскликнул Фил. – Ты находишь выпивку где угодно! Даже в джунглях не можешь без нее обойтись!
Не спуская глаз с Фила, Чарли откупорила бутылку и сама сделала небольшой глоток. Умница, подумал я: не давай отца в обиду.
– Вижу, ты познакомился с Джеком, – сказала она, наливая виски в чашку.
Я помог Мику приподняться, а Чарли поднесла чашку ему ко рту. Мик глотнул, облизал губы с удовольствием, а потом, застонав, снова улегся.
– Сигарет принес? Да? Слава богу!
Фил покачал головой, когда я потянулся к сигаретам. Нужно сказать, отношения с Чарли у Фила были не намного лучше, чем со мной. И не намного лучше, чем у меня с Чарли, если уж на то пошло. Хотя вздорили они меньше. Так или иначе, когда я предложил выйти покурить, она не согласилась:
– Нет. Давай здесь.
Мы присели на циновку.
– Как мама? – спросила она.
Чарли вела себя на удивление спокойно. Сидела на скрещенных ногах, уронив руки на колени, совсем как каменный идол. Можно было подумать, что я заехал навестить ее в колледже. Она держалась так же, как в те дни, когда я приезжал к ней в Оксфорд. Казалось, несмотря ни на что, она обладает какой‑то непостижимой тайной силой. Фил смотрел на меня и ждал, как я стану выкручиваться. Они с Шейлой перезванивались.
Сейчас не стоило посвящать Чарли в семейные передряги, так что я сказал просто:
– Ей не терпится тебя увидеть.
Чарли затянулась. Потом потерла краешек глаза.
– Милая, нам нельзя здесь задерживаться.
Я сказал это так мягко, как мог, но она отвернулась и покачала головой. Потом тяжелым взглядом уставилась в пол. Я почувствовал беспокойство. На минуту мне показалось, что она не со мной, а где‑то далеко от этой хижины, от деревни, от всего. Где‑то совсем в другом месте. Такое же выражение, я помню, видел на лице бабушки, когда навещал ее в больнице. Я тихо сказал:
– А что ты знаешь про Джека?
Она посмотрела на меня влажными глазами:
– Постарайся не перебегать ему дорогу, папа.
– А в чем дело?
Она стала рассказывать нам, что знала про Джека. Пока она говорила, я, пользуясь возможностью, приглядывался к этой молодой женщине, которую до сих пор считал просто маленькой девочкой. Несмотря на болезнь, знала она поразительно много обо всем, что здесь творится. Раньше я пытался научить ее скрытой механике законов, по которым устроен мир. Теперь мы поменялись местами.
К тому же она и сама изменилась. Волосы у нее выгорели на солнце и, собранные в осветленный хвостик, здорово бы смотрелись в Англии. Потемневшая в тропиках кожа подчеркивала голубизну глаз, а губы по примеру туземок были подведены красным ягодным соком. Оттого что она часто хмурила брови, на лбу у нее появилась морщинка. Раньше я ее не замечал.
Она сделала еще глоток виски и глубоко затянулась сигаретой, но я был не склонен осуждать такие вещи.
– Джек, – сказала она, – держит здесь под контролем все, что связано с опиумом.
По ее словам, тайские власти смягчили политику запрета на выращивание мака для горных племен.
Сначала здесь выжигали поля, сотни крестьян были осуждены за героиновую зависимость и распространение СПИДа, а потом власти сдались и позволили выращивать мак, но, правда, исключительно в личных целях. Организованные банды под началом таких людей, как Джек, начали скупать крестьянские наделы вокруг деревень и тут же сдавать их в аренду прежним владельцам под маковые плантации. Они и здесь опередили правительство, которое, если верить Чарли, не особо и вмешивалось. Уж больно солидный процент прибыли приносил опиум в экономику страны. Доллары перетекали в Мьянму, в Лаос, возвращались в Таиланд. Они никуда не девались, просто не стояли на месте.
Крестьяне уважали Джека. Он умел продавать их сырой опиум по самым высоким ценам и без обмана.
Привозил им подарки, оплачивал учебу деревенских детишек в Чиангмае. Он свято верил в силу просвещения и много труда положил на то, чтобы завоевать преданность и любовь местных жителей.
Ей говорили, что под его началом служат человек двести боевиков. Они охраняют плантации по всему району. Последнее время здесь не появлялся ни один заезжий турист.
– Да и вас пропустили только потому, что он позволил, – сказала она.
– А зачем мы ему?
– Не знаю. – Она погрозила мне пальцем. – Не перебегай ему дорогу. Для него убить человека – раз плюнуть.

Ну, это я и сам понял, как только его увидел. Единственное, чего я не мог понять, так это зачем он пропустил нас в свои владения и даст ли он нам уйти.
Я провел утро, болтая с Чарли о разных мелочах, о доме, о семье, о соседях. Была в ней какая‑то холодность, не дававшая мне покоя. Как будто «пустяки» ее больше не занимали, как будто она знала что‑то, чего не знали мы. Я и раньше замечал в ней такое, но мне казалось, что это просто позерство. Она относилась к нам как к нежданным гостям, а не спасателям, которые продирались к ней сквозь джунгли. Потом вдруг в ней, наоборот, просыпалась нежность. Она делала все, чтобы Мику было удобно, взбивала для него подушку, вытирала лоб влажной тряпочкой.
Фила она трепала за щеки, будто он был десятилетним мальчишкой, и с интересом вдавалась во все утомительные подробности его праведной жизни.
– Девушка есть на примете? – спросила она его.
– Нет, – отрезал он. Потом поправился: – Ну, так. Есть одна. – И даже слегка покраснел.
Как запросто Чарли выудила у него новость! Он скорее отдал бы мне все свои деньги, чем рассказал такое. Это заставило меня вспомнить, что Чарли всегда оставалась – при том, что Фил был старше, – яркой звездочкой на нашем семейном небосклоне и ему приходилось любить ее, самому при этом оставаясь в тени. Он закашлялся, отмахиваясь от сигаретного дыма, – в действительности отмахиваясь от нашего интереса к его личной жизни, – и вышел, оставив меня с Чарли и со спящим Миком.
– А что ты имела в виду, когда сказала, что ждала нашего прихода? – спросил я.
Она посмотрела на меня удивленно. Я рассказал ей, как она встретила меня, когда я впервые вошел в хижину.
– Не помню, – сказала она.
Тогда я напомнил ей наш разговор о почтальоне, который пришел к Кольриджу и все испортил. Она нахмурилась, и складка над переносицей стала резче. Я сменил тему и рассказал, как ездил к Филу, перед тем как отправиться сюда, и попытался рассмешить ее тем, как он меня принял. Снаружи снова заиграло радио, из него понеслось завораживающее пение мужского хора. Концерт явно предназначался работникам на полях. Я вспомнил энергичные марши, которые крутили у нас по цехам, пока работяги вкалывали до седьмого пота.
– Ты слишком строг к Филу, – сказала Чарли.
– Ерунда.
– Правда. Ты что, не видишь, как он страдает? Как ему тяжело?
Чтобы не застревать на этой теме, я ввернул какую‑то общую фразу вроде того, что нам тут всем нелегко.
– Дело в том, – произнесла она довольно резко, – что ты всегда был с ним слишком строг. – Меня задело это замечание, но она тут же смягчилась. – Можно мне положить тебе голову на колени?
– Конечно.
Она прилегла и тут же зажгла новую сигарету.
– Фил очень чуткий. И запросы у него большие. – («А разве не у всех нас большие запросы?» – подумал я, но не стал спорить.) – Знаешь, папа, есть много вещей, о которых ты понятия не имеешь.
– Пожалуй.
– Но ты делаешь вид, как будто все про все знаешь и всегда прав. Зачем ты так?
Если за мной и водилось такое, я не замечал.
– Возможно, это защитная реакция. Надо же защитить тебя, и Фила, и маму.
– От чего?
– Не знаю.
– Вот видишь. Есть вещи, о которых ты не знаешь.
– Например?
– Ну, вот хоть другие миры. Миры вокруг нас. А в них постоянно что‑то происходит, только мы не видим. Ты пришел в настоящий мир духов, ты это знаешь?
Ну и как прикажете отвечать на такое? Прежде я говорил: «Хватит чепуху молоть», но сейчас она была слишком слабенькая, чтобы спорить. Я решил, что это последствия опиума, но все‑таки спросил:
– А что это за разговоры про луну? Почему луна не может работать, пока ты здесь?
– Луна страдает.
– Что?
Вместо того чтобы ответить мне как полагается, она запела, да еще таким приятным, мелодичным голосом, что я удивился. Это была какая‑то народная песня, и голос у Чарли оказался такой сильный, что заглушил звуки радио:

И как влюбленный голубок,
Попался в сети ей.
Ни жизни, ни воли мне нету – любовь
Царит в душе моей.

– Я не знал, что ты умеешь петь, – сказал я. – Почему ты никогда не пела при мне?
– Я занималась в фольклорном ансамбле в колледже, – ответила она, не отрывая головы от моих колен, только глаза скосила. – Думала, ты меня на смех поднимешь.
Это был жестокий удар. Ее слова прошли у меня сквозь грудь и кольнули в сердце как спица.
– Что ты говоришь?
Она отмахнулась небрежным жестом. Потом закрыла глаза и потерла виски своими длинными пальцами. У нее были очень изящные пальцы, только ногти грязные. Через минуту она пожаловалась на усталость, легла и тут же заснула глубоким сном. Я сидел на циновке, смотрел на нее и через некоторое время услышал, как резко оборвалась трансляция по радио.

Мик храпел во сне, а я чувствовал подступающее отчаяние. Мне ничего другого не оставалось, как только слушать его храп да смотреть на спящую Чарли. На море бывает такое состояние – мертвый штиль, это когда все паруса обвисают. С другой стороны, меня подбодрило открытие, что здоровье Чарли совсем не так плохо, как мне казалось поначалу.
Я снова вышел за шестами для носилок. Фил сидел в тени дерева и читал свою постылую карманную Библию.
– Почему бы тебе не сделать что‑нибудь полезное? – рявкнул я.
Он посмотрел на меня:
– Что, например?
Я развернулся и пошел прочь. Подойдя к центру деревни, я застал там Джека, Кьема и еще двух мужчин, стоящих вокруг беззвучного тотемного радио.
Эти двое других отличались от жителей деревни. У одного даже была борода. Это оказался первый бородатый туземец, которого я видел в своей жизни. Парочка была разукрашена маковыми цветками, как Кьем, и у каждого был обрез.
Пока я приближался к ним, Кьем, Повелитель Мака, указал на меня пальцем и сказал несколько слов остальным. Бородатый таец посмотрел на меня с презрением. Другой насмешливо скривился.
– Кьем говорит, что следом за вами в деревню пришли злые духи, – радостно обратился ко мне Джек. – С тех пор как вы здесь появились, генератор уже второй раз ломается.
– А что с ним?
– Не знаю. Я в солидоле возиться не люблю, – усмехнулся Джек. – Еле‑еле довез сюда эту штуку на слоне, а теперь она накрывается каждые пять минут.
Я почувствовал, что есть возможность отблагодарить Джека.
– Инструменты есть?
– Инструменты? Вы разбираетесь в генераторах?
– Посмотрим.
Джек хлопнул себя по колену и послал бородатого тайца за сумкой с инструментами. Кьем насторожился. Он шепнул что‑то Джеку на ухо.
– Кьем хочет знать, что вы собираетесь делать, – сказал Джек.
– Переведите ему, я собираюсь померяться силами с Повелителем Генераторов.

27

Мотор оказался цел, но уж больно запущен. С первого взгляда было ясно, что он забит красной пылью, и я надеялся, что сумею с ним разобраться. Я уже говорил, что сам‑то я электрик, а не механик, но в моторах тоже приходилось копаться и генераторы с электрическим приводом запускать тоже.
Первым делом я проверил самые простые варианты. Ну, например, пустой бензобак. Но в баке оказалось полно горючего. Потом подтянул клеммы, подсоединил провода высокого напряжения и еще кое‑где посмотрел проводку. Я очень надеялся, что это окажется не сложнее, потому что тогда я бы не справился. И как раз в тот момент, когда я разглядывал щиток, я почувствовал, что кто‑то смотрит на меня с порога.
Это был Кьем. Он следил за мной вытаращенными глазами, и вены у него на лбу вздулись от напряжения. Пока не принесли инструменты, заняться мне больше было нечем – кожух‑то не снять, – и я, как фокусник, пару раз взмахнул руками над генератором. Кьем еще больше вылупил глаза. Потом я посвистел немного в провода и выразительно поднял вверх руки.
Но кривляться мне скоро надоело, так что я вытащил брезент из‑под мотора и завесил дверной проем.
Если мне нельзя смотреть на твое колдовство, тебе нельзя смотреть на мое. Мне было наплевать, что он обидится.
Кьем был страшно разочарован. На просвет, сквозь щели я видел его силуэт на крыльце, а он не мог меня разглядеть: я‑то находился в темноте. Он стоял согнувшись, прижав ухо к стенке, и пытался уловить хоть какой‑то звук. Я бесшумно подобрался поближе, приложил рот к бамбуку и громко крякнул. Когда Чарли с Филом были маленькими, я изображал для них утенка Дака и вот, надо же, не разучился еще. Кьем от удивления скатился с крыльца. Впечатление было такое, что его как ветром сдуло, и, когда я увидел, как он катается в пыли, меня это так рассмешило, что я закусил руку. Я сдернул брезент с дверного проема и выбежал на пустырь, дико размахивая им во все стороны и хватаясь за волосы, будто они загорелись. Затем я «собрался с духом», поплевал на руки и решительно шагнул в хижину с поднятыми кулаками.

Я снова завесил вход брезентом и приник к щели в бамбуке. Кьем крутил головой из стороны в сторону, а на лице его был такой страх, что на меня снова накатил приступ смеха. Прямо ребра трещали. Я лег на пол и зажал рот рукой. Не могу вспомнить, когда последний раз так хохотал. Как будто в меня духи вселились. И чем больше я думал о том, что сижу теперь в джунглях, друг мучается в лихорадке, дочка с приветом, а я, вместо того чтобы заняться генератором, валяю дурака и пугаю местного шамана, тем истеричнее становился мой смех.
Кто‑то поднял брезент, пока я лежал на полу, схватившись за бока. Это бородач принес мне инструменты. Кьем стоял за ним и наблюдал. Мне пришлось притвориться, что я корчусь от боли. Бородач взглянул на меня и поставил сумку с инструментами на пол.
Сумка была плетеная, расписная, а внутри лежал набор тех самых инструментов, которыми на моих глазах пользовались в поле сборщики опиума. Два лезвия в форме полумесяца, обычный нож и ножик с тремя параллельными лезвиями. Я тут же пришел в себя.
– Что это? Они не годятся!
Бородатый таец ухмыльнулся и развернулся к выходу. Я последовал за ним искать Джека, чтобы пожаловаться. Но Джека нигде поблизости было не видно.
Под пристальным взглядом Кьема я вернулся в сарай. Мне уже было не до смеха, хотя я вспомнил про перочинный нож, который я, как бойскаут, таскал в кармане. Там и отвертка была, но, правда, она мне не понадобилась. Как только я начал тряпкой счищать грязь с мотора, со свечи зажигания свалился колпачок и упал мне в руку. Он просто разболтался. Я закрутил его, дернул стартер, и генератор с шумом завелся. Пришлось его заглушить. Я не хотел, чтобы Кьем подумал, что я так легко справился с духами. Так что я сел и выкурил сигарету, чтобы потянуть время. Преподаватели в Оксфорде тоже так поступают: притворяются, что у них годы ушли на то, чтобы сказать новое слово про Китса или Томаса Де Квинси, а на самом деле их в курилке осенило, пока они там болтали о том о сем.
Прежде чем завести генератор, я еще раз осмотрел сарай. Коробки с «Калполом» так и стояли, но больше ничего не было, кроме мотка кабеля и канистры моторного масла. Наконец я дернул шнур стартера, мотор затрещал и завелся. Жуткие звуки вырвались из динамиков, разносясь по округе. Я удостоверился, что агрегат работает исправно, и вышел.
Кьем странно смотрел на меня. Я не знал, чем заняться, подошел к приемнику, выключил его, передумал и снова включил. Через пару минут появился Джек со своими оруженосцами. Джек был, по‑видимому, очень доволен моей работой.
– Эй! У вас получилось!
– Ничего особенного. Вот, забирайте. – Я протянул ему «инструменты». – Они мне не пригодились.
Джек, поморщившись, покосился на сумку и сказал что‑то ехидное своему бородатому помощнику. Тот пожал плечами и начал бурчать в свое оправдание. Джек снова повернулся ко мне:
– Отлично. Джек никогда не остается в долгу, верно? Но я уже расплатился бутылкой виски. Как, еще раз скажите, вас зовут?
– Дэн.
– Джек никогда не остается в долгу, так, Дэн?
– Так.
Он дал мне сигарету. Лицо бородача ничего не выражало, было непроницаемо, но глаза его выдавали, и от того, как он смотрел на меня, мне становилось не по себе. И тут я сказал:
– Неплохой у вас генератор. Вы бы могли не только радио…
– Знаю, – оборвал меня Джек. Я понял, что он не любит, когда ему указывают.
– Все, что нужно, это кабель, несколько ламп – и вы могли бы электрифицировать всю деревню.
– Тоже знаю. – Он фыркнул. – Для этого я и притащил сюда эту рухлядь. Ну, так что мне, по‑вашему, еще понадобится?
Я наскоро прикинул, сколько потребуется кабеля, патронов, ламп, плюс запасные, изо всех сил стараясь не походить на колонизатора. Джек смотрел на меня прищурившись, задумчиво потягивая сигарету.
– Я доставлю их сюда на слонах, а вы мне все сделаете, да, Дэн?
Я не знал, сколь долго, по его предположениям, я останусь здесь, но неожиданно для самого себя сказал:
– Запросто.
Если Джек, как он говорил, действительно платил по счетам, я бы для него и в слоновий хобот лампочку вкрутил.
– Была бы розетка, можно теле…
Телевизор? И это говорю я? Конечно, я покажу вам и ток‑шоу, и программу для садоводов‑любителей, и мыльную оперу, и мягкое порно, и вручение призов беспроигрышной лотереи, и церемонию награждения, и… Одним словом, я покажу вам все блага нашей цивилизации. Так, что вам тошно станет.
Я чуть было все это не выпалил, но вовремя сдержался. Уж лучше подсесть на тяжелые наркотики, чем на эту дрянь. Мог ли Кьем читать мои мысли? Он улыбался, глядя на меня. Потом шепнул что‑то Джеку, и Джек сказал:
– Он говорит, что колдовали вы неправильно, но с Повелителем Генераторов справились.
Кьем снова улыбнулся своим беззубым, розовым ртом, и я решил, что в общем он мне симпатичен.

Когда я вернулся в хижину, Мик сидел, а ведьма – старая наркоманка – кормила его с ложки супом. Чарли спала. Фил тоже дремал, пережидая полуденный зной под крышей. Похоже, в нашей компании я был единственным ходоком. Старуха без умолку что‑то лопотала, а Мик ошалело на нее смотрел.
– Как ты думаешь, – спросил он меня слабым голосом, – она вдова?
– Тебе лучше?
Он почесал затылок:
– Да, такое чувство, будто со мной позабавился весь боевой расчет с нашего эсминца.
Что ж, ему было лучше. Старуха так и не замолчала. Глаза у нее блестели, и, казалось, наши голоса ей нравились.
– Ну а ты опять накурилась? – спросил я ее громко.
– Бууу! – ответила она и захохотала, сунув Мику в рот последнюю ложку. Потом слезла с табуретки и стала шарить в складках юбки.
– Эй, – сказал Мик. – Вот этого не надо. Старуха вытащила два маленьких зеленых пакетика, один из которых дала мне. Это был свернутый лист, от пальмы наверное. Она стала шамкать губами, расхаживая по хижине и при этом старательно показывая, что нужно не глотать, а жевать.
– Опять дурь какая‑то? – возмутился я.
Она дала второй пакетик Мику и снова зажевала. Мик посмотрел на меня с сомнением.
– Интересно, где она это прятала?
Возможно, она почувствовала его намек, захихикала, подхватила полы юбки и пустилась в пляс. Ей, наверно, было лет девяносто, но танцевала она как заводная. Свой листок я отложил и вместо него потянулся за бутылкой. Но не успел глотнуть, как она остановилась, стала что‑то возбужденно говорить и с отвращением замахала руками на виски. «Май! Май!» – закричала она, особенно раздраженная тем, что я предпочел виски ее пакетику. Прихрамывая, она вышла из хижины.
– Похоже, – сказал Мик, жуя свой листочек, – ты здорово ее обидел.
– Ты ведь не знаешь, что она тебе подсунула.
– Она меня кормила. Вряд ли у нее что плохое на уме, верно?
Думаю, он был прав, но я промолчал.
Мик хотел знать последние новости. Я рассказал ему про Джека, Чарли, генератор и про мой план сделать носилки. А он признался, что чувствует себя слабым, как котенок. Я не стал доводить до его сведения, что мы не знали точно, где находимся, и что нам скорее всего не удастся получить помощь ни от Джека, ни от жителей деревни.
Пока Мик жевал, я обратил внимание, что слюна у него стала темно‑фиолетового цвета.
И тут он спросил:
– А тех ты видел?
– Кого?
– Ну тех, что к нам в хижину заходили?

Пока ребята отдыхали, мне было совершенно нечем заняться. Я не так сильно беспокоился о Мике, который все‑таки пошел на поправку. А Чарли, похоже, могла спать по восемнадцать часов в сутки. Хоть по временам она и приходила в себя, но я понимал, что по джунглям нам придется ее нести, так что перспектива нашего путешествия откладывалась на несколько дней. Мик без посторонней помощи еле‑еле мог дойти до туалета.
Еще меня беспокоило, что я обидел старуху, которая все же по‑человечески к нам относилась. Она ухаживала за Чарли, а теперь взялась за Мика со всеми этими своими травами и снадобьями.
Когда я уходил, губы у Мика были фиолетовыми, но мне он сказал, что эта трава очень его взбодрила. Советовал попробовать, но я все равно предпочел виски. Может быть, по большому счету и нет никакой разницы, чем себя взбадривать, но я знаю, что виски хорошо на меня действует. И на желудок, и на нервы.
Может, старуха приносила Чарли опиум и от этого у нее была такая слабость? А у Мика все еще держалась высокая температура, и он иногда бредил. Спрашивал про людей в хижине. Жаловался, что как‑то раз открыл глаза, а вокруг толпится полно народу, будто на вечеринку собрались, только в темноте не разобрать, кто пришел. Я сказал ему, что это у него жар, бред, вот и мерещатся всякие розовые слоны.
Я решил наладить отношения со старухой. Поскольку большинство крестьян работало на маковых полях, ее было несложно найти. Сидя на корточках у своей хижины рядом с пустырем, где стоял генератор, она курила.
Это я так говорю: «курила»; на самом деле она пыхтела бамбуковой трубкой длиной метра в полтора. Голубые облака дыма окутывали ее фигуру.
– Опиум? – спросил я, показав на трубку.
– Та‑бак, – ответила она. – Та‑бак.
Я присел рядом с ней и постучал себя по груди:
– Я Дэнни, Дэн‑ни.
Она поняла и, указав на себя, произнесла: «Набао», – хотя моим произношением так и не удовлетворилась. Отложив свою трубку, она повела меня в хижину.
Внутри царил образцовый порядок: земляной пол чисто выметен, мебель – табуретки, столы – сработана грубо и незатейливо, но попадались и другие вещи, резко выделявшиеся на общем фоне, например совсем не старый сборный платяной шкаф. Диковинно смотрелись пластмассовые часы на стене, все еще в полиэтиленовой упаковке, но показывающие верное время.
Набао взяла со стола тряпочку и повязала мне на левое запястье. Не переставая тараторить, она подсунула под нее маленький металлический диск и проверила узелок. Не развязался ли? Мне показалось, это было что‑то вроде амулета.
Под столом я разглядел провод с лампочкой, подсоединенный к автомобильному аккумулятору. Я решил, что аккумулятор сел, и постучал по нему:
– Не работает?
Набао потерла ладонями друг о друга и развела руки, имея в виду, что перезаряжать выйдет себе дороже. Я решил дать ей денег, чтобы кто‑нибудь заменил ей аккумулятор, но потом мне пришла в голову идея получше. Позади ее хижины проходил кабель от радиоприемника, и я вспомнил, что рядом с коробками «Калпола» видел бухту провода. Мне бы ничего не стоило кинуть времянку, так что аккумулятор ей может и не понадобится.
Через двадцать минут у нас был свет. Мне пришлось ненадолго отключить мотор, но когда я снова его запустил и вернулся к ней в хижину, Набао вскрикивала и подпрыгивала, как подросток. Она пожала мне руку, потрепала по щеке и стукнула себя по коленкам. Вот бы кто так у нас дома порадовался электрической лампочке!
Это было лучшее из всего, что я натворил в той деревне, правда, за это я и поплатился.

28

Вы наверняка заметили, что в моем повествовании отсутствуют некоторые детали, касающиеся обычаев того горного племени, с которым мы провели эти несколько дней. Но я нарочно не все рассказываю. Пока мы там жили, крестьяне начинали нравиться мне все больше, и на многое я стал смотреть другими глазами. Меня и сейчас беспокоит судьба жителей поселка, и рассказывать, где стоит деревня и как до нее добраться, я не хочу. Так что и в описание костюмов я добавил несколько выдуманных деталей, и в конструкцию хижин. Кое у кого могут оказаться другие имена.
Эти люди своим трудом выращивают мак на пыльной земле ценой тяжелых усилий, и я не хочу быть человеком, который наведет на них тайских чиновников, которым взбредет в голову выжечь их поля.
Благодаря общению с Джеком, я немало узнал о том, как выращивают опиум в тех местах. Американцы во Вьетнаме, пользуясь имеющимися у ЦРУ возможностями, установили связи с рядом национальных меньшинств в пограничных районах Таиланда и Лаоса, в особенности с повстанцами из племени мои. Вскоре у ЦРУ была трехсоттысячная партизанская армия, тренированная для войны в горной местности, готовая бороться с лаосскими коммунистическими силами. В середине шестидесятых, чтобы помочь партизанам и поддержать их союзнические чувства, ЦРУ предоставило к их услугам авиакомпанию «Эйр Америка» для транспортировки опиума в транзитные пункты для дальнейшего распространения.
Большая часть опиума перерабатывалась в то, что Джек называл героином высшего качества, «четвертым номером», и отправлялась в Сайгон. Оттуда продажные правительственные чиновники переправляли его в США, раздувая героиновую эпидемию семидесятых годов.
Основы процветания опиумных банд, орудующих на тайских холмах, были заложены в период вьетнамской войны. И если бы я хотел найти виноватых в том, что случилось с Чарли, то ЦРУ заняло бы в этом списке одно из первых мест.
Но что же мне рассказать о том племени, среди которого мы жили? Что в разведении мака по знаниям и мастерству оно не уступает племени мон? Что в искусстве изготовления украшений из серебра эти люди могут потягаться с умельцами акха и яо, а по навыкам вышивки далеко опережают каренов? Что некоторые женщины затачивают себе зубы до острых кончиков и что полигамия у них в порядке вещей? Что они делятся на кланы, как племя лаху. И что пришли они с Тибета подобно лайсу?
И что они верят в духов?
Я попытался сфотографировать Набао рядом с ее новой электрической лампой, но даже в состоянии восторга она наотрез отказалась фотографироваться. Она повернулась ко мне спиной, взмахом руки показав, чтобы я уходил. Мне было жаль упускать момент, но пришлось уважить ее просьбу.
В другой раз я попытался сделать снимки жителей деревни на полях, во время работы. Они пришли в крайнее возбуждение. Сперва я подумал, что они отказываются из опасения, что фотографии попадут в руки полиции, но позже узнал, что страх перед фотоаппаратом имел под собой в гораздо большей степени религиозную подоплеку. Зато они с удовольствием разрешили мне сделать несколько снимков цветущего мака и деревенских хижин. Эти снимки хранятся у меня до сих пор.
Мое предположение, что жители племени боятся вместе с «лицом» потерять и душу, было неточным.
На самом деле они боялись того существа или того предмета, который мог попасть вместе с ними на пленку. Они не хотели оставлять свой образ на пленке в присутствии какого‑нибудь духа, который мог пролететь мимо, когда делался снимок. Они боялись, что потом дух не сможет их покинуть, так с ними и останется.
Духи для них были совершенно живыми. А их собственные изображения, в том числе и на негативе, воспринимались крестьянами как своего рода дубликаты, осужденные на непредсказуемое существование в окружающем мире.
Пока я размышлял об особенностях первобытного мышления здешних дикарей, меня вдруг осенило, что от поездок в Оксфорд не осталось ни одного снимка. Помню, Чарли хотела меня снять и в университете, и в городке, а я почему‑то избегал фотоаппарата.

Довольный собой за удачную электрификацию жилища Набао, я вернулся в нашу хижину. За это время Мик и Чарли успели отлично поладить. Чарли обтирала его влажной тряпкой. У нее была какая‑то местная мазь, которую она ему нанесла на места, где были укусы москитов. Когда я вошел в хижину, они дружно смеялись.
– Ты мне тут столько ужасов про Чарли наговорил, – обратился ко мне Мик. – А девочка в полном порядке!
Это было сказано шутя. Нет, полушутя. Или насмешливо. Черт, не знаю. И все‑таки, когда я увидел, как она смеется, мне стало легче. Я люблю, когда люди смеются. Я люблю смотреть, как они начинают смеяться, когда смех попадает в них и начинает распирать изнутри.
– Я сказала Мику, – поведала мне Чарли, – что человек, который сумел пройти по этим долбаным джунглям, да еще в твоей компании, должен быть прямо святым.
Вот этого я не люблю. Когда женщины ругаются. Всю жизнь не любил. Я, например, никогда таких слов при Шейле не произносил.
– Это был просто ад, – сказал Мик, – но если выберемся, то уж посмеемся всласть. Правда, Фил?
– Еще как, – печально сказал Фил. Он посмотрел на Чарли. – Хотя все будет зависеть от сестры.
Лицо Чарли помрачнело, она провела рукой по волосам. Та таинственная сила, которую я и прежде в ней замечал, вдруг стала явно ощутимой.
– Ты ведь хочешь вернуться домой, Чарли? – спросил я.
Она обхватила руками колени и стала качаться назад‑вперед молча, тогда я спросил еще раз. Она закрыла глаза, а по щекам уже текли слезы. Она кивнула: да, мол, хочу. Я вдруг подумал: не держат ли ее здесь пленницей?
– Это Джек? Местные? Они тебя не отпускают?
– И не Джек, и не крестьяне, – крикнула Чарли сквозь слезы и вдруг рухнула на циновку, сотрясаясь от рыданий, горьких и неудержимых; из того, что она говорила, почти ничего нельзя было разобрать.
– Это из‑за меня, – послышалось мне, – это из‑за того, что я наделала!
Я пытался успокоить ее, но тщетно. Фил стоял рядом, тяжело дыша и нервно покусывая палец. Мик встал с постели и нетвердо подошел к нам.
– Держись, – сказал он. – Держись, девочка. Мы беспомощно смотрели на Чарли, пораженные силой ее отчаяния. Когда рыдания стали утихать, она, пошарив под циновкой, достала трубку и остальные принадлежности. Взглянула мне в глаза. Каждой своей жилкой она словно запрещала мне спорить с ней, и я понял, что нам придется очень туго.
– Что‑то не видно, чтобы наши проблемы были близки к разрешению, – сказал Фил. – Как считаете?
Я взглянул на Мика. Он покачал головой: не вмешивайся. Я смотрел, как она соскоблила немного опиума от небольшого кусочка, разогрела на спичке и опустила в чашечку своей тонкой трубки. Она попыхивала этой штукой, глядя на меня без тени смущения. Ее лицо застыло. Прядь волос упала на лоб, и она мрачно смотрела на меня через свисающий локон.
Но опиум ее успокоил. Он смягчил черты и вернул ее лицу нежное выражение. Вопреки моим ожиданиям, что она впадет в транс, к ней вернулась трезвость мысли. Я вспомнил, что именно в таком состоянии застал ее в первый раз, когда увидел. Но все происходящее было для меня как страшный сон. На минуту я почувствовал, что это не может быть Чарли, что это какой‑то демон, принявший облик Чарли, сидящий перед нами в темной хижине при свете свечей. – Я кое‑что натворила, – сказала она, – кое‑что очень глупое. В тот момент я не понимала, что делаю. И теперь мне приходится за это расплачиваться. – Почти без перерыва она продолжала: – Когда я впервые сюда попала, эта деревня была одним из пунктов туристического маршрута. Я была с американским парнем по имени Бен. Набао продала нам опиум. Других туристов это не интересовало, а мы с Беном решили попробовать. После первой трубки ничего не почувствовали, тогда мы выкурили еще несколько трубок, а в следующую минуту уже хохотали как помешанные. Вышли искать воды попить. Ноги у меня стали как резиновые. Мы падали, ползали на четвереньках и смеялись, смеялись.
Потом вдруг люди стали выбегать из хижин. Они показывали на небо и кричали. Мы не могли понять, что происходит. Жители собрали все кастрюли, миски, жестянки, которые смогли найти, и стали колотить по ним палками, поднимая ужасный шум. Это действительно было жутко. У меня волосы дыбом встали.
Наконец мы поняли, в чем дело. Наступило новолуние. Они стучали по своим горшкам и кастрюлям и вызывали луну.
Мы с Беном, спотыкаясь, ходили туда‑сюда, опять заливались хохотом, хватались друг за друга. Потом Бен оступился, стал падать куда‑то вбок, и мы рухнули в Ворота духов посреди деревни.
– Ворота духов? Это что такое? – спросил Мик.
– Я ходил смотреть на них, – откликнулся Фил. – Резные деревянные идолы.
– Позже объясню, – сказал я Мику, прерывая Фила.
– Ну мы в них завалились, – продолжала Чарли. – Бен с трудом поднялся на ноги, держась за один из этих резных членов. Ему все еще казалось, что мы веселимся, но жители вдруг разом замолчали. Оцепенели. Они стояли над нами с выпученными глазами. Я поняла, что мы натворили что‑то ужасное, но мне никак не удавалось уговорить Бена выпустить из рук деревянного демона. Затем один из жителей принялся стучать в свой котелок, да так зло, прямо нам в лица. Остальные присоединились к нему. Звон стоял умопомрачительный. Они все стучали и стучали, орали на нас и били в котелки у нас над головой. Я думала, мне этого не вынести. Я помню, как меня тошнило, и потом я отключилась, а когда пришла в себя, была в хижине. И Бен тоже. А вокруг горели свечи. Потом я снова заснула, а когда проснулась, свечи уже погасли и Бена не было. Он забрал свои вещи и бросил меня.
Голос Чарли стал монотонным. Она уныло смотрела в пол. Мик предположил, что как раз тогда Клэр Мёрчант и утащила у нее паспорт.
– Да, паспорт пропал. Я помню, кто‑то зашел в хижину, рылся в вещах, но я не могла ничего сделать. С тех пор Набао присматривает за мной.
– И ты не пыталась уйти? – спросил Фил.
– Пыталась много раз, Фил. Время от времени через деревню проходили группы туристов. Я собирала вещи и готовилась уйти. Но мне ни разу не удавалось, потому что я не могу выйти из хижины.
– Не беспокойся, – сказал я. – Как только Мик поправится, мы отсюда выберемся. Мы наймем кого‑нибудь из деревни, чтобы довел нас до Чиангмая.
– Папа, я сказала, что не могу выйти из хижины.
– Мы им заплатим кучу денег…
– Папа, послушай меня! Послушай! Ты никогда не слушаешь!
– Кажется, я понимаю, – произнес Фил.
– Что понимаешь?
Внезапно Фил обратил на меня свой гнев:
– Она же тебе сказала, что не может выйти из хижины! Тебе человеческим языком сказали! До тебя не доходит?
Выйти из хижины? Нет, я не понимал. Каким‑то образом я уверил себя в том, что у Джека или у крестьян была особая причина не отпускать ее. Я не понимал, что ее страх перед солнечным светом был сильнее, чем страх провести остаток жизни в этой жалкой хижине.
– Так что ты там говорила, Чарли?
Она вздохнула, затянулась и выпустила дым ровной струйкой через ноздри.
– На мне заклятье за то, что мы сделали. Я чуть не рассмеялся:
– Заклятье?
– Заклятье. Чары. Колдовство. Сглаз. Сколько раз тебе нужно объяснять?
– Ворожба, – тихо произнес Фил. – Ворожба.
– Заткнись, Фил, – гаркнул я. – Нет тут никакой долбаной ворожбы.
Мику пришлось нас развести.
– Так. Давайте все успокоимся, – сказал он, имея в виду нас с Филом. Чарли была абсолютно спокойна. Она сидела обхватив колени. – Это все нужно еще хорошо обдумать.
Я слышал о чем‑то похожем. Боязнь открытого пространства. Паника. Страх джунглей – у меня у самого это было пару дней назад, так ведь? Агорафобия. Стоило тащиться в такую даль, чтобы столкнуться с «психологической проблемой»! Это же должно оставаться в мире кредитных карточек, микроволновок и бездельников, которым некуда девать свободное время. Психологии не место в джунглях! Я им так и сказал.
– Тебе этого не понять, отец, – злорадно сказал Фил. Он наслаждался моим недоумением. – Тебе этого просто не понять.
– Послушай, а что будет, если мы попробуем тебя вынести? – полюбопытствовал Мик.
Чарли прищурилась и посмотрела на него долгим взглядом:
– Однажды крестьяне выносили меня, и стало только хуже. Прошу вас, ни в коем случае не делайте этого.
– Я просто спросил, – сказал Мик.
Мы оказались в тупике. Из всех трудностей, которые нам предстояло осилить, эту я мог ожидать меньше всего. Некоторое время мы сидели молча, и тут у дверей послышался шум и вошла Набао с огромной кастрюлей супа с лапшой. Она радостно приветствовала меня. Чарли и Набао обменялись парой слов.
– Не знаю, что ты сделал, – сказала Чарли, пытаясь развеять тяжелое настроение, – но она говорит, что ты ее герой.
Набао потрепала меня по щеке и вышла, приплясывая.
Мы ели хмуро. У супа был привкус карри и имбиря. Я пытался представить состояние Чарли, докопаться до самой его сути. Все, что она могла сказать, сводилось к тому, что стоило ей переступить порог, как у нее начинался приступ паники. Ее терзал страх, что кто‑то страшный, прожорливый, сидящий снаружи затянет ее, поглотит без остатка. «Если я попаду к нему в пасть, – говорила она, – я пропаду. Мое падение будет вечно».
Она была уверена, что несет наказание за сломанные Ворота духов.
Фил был прав: в этом я не разбирался. Я посмотрел на Мика, и второй раз за день он просто покачал головой мне в ответ. Я пытался сообразить, что мне следует сказать или сделать, и тут динамики радио снова вырубились. Помню, как у меня вырвалось: «Ох!»
Мое желание починить это проклятое радио было лишь выражением потребности в каких‑то практических действиях, попыткой убежать от своих проблем. Я поднялся и стал рыться в рюкзаке. Там была открывашка для консервных банок, на худой конец, и она могла сгодиться. Пока я ее искал, Чарли запихнула свою трубочку под циновку, и я заметил, что там у нее лежит нож. Продолжая искать открывашку, я спросил как бы невзначай:
– Тебе этот нож зачем нужен?
– Нож? – сказала она, снова приходя в себя. – Да приставал тут ко мне один парень, но я могу за себя постоять.
– Конечно. – Я глянул на Мика. – Сейчас вернусь.

В деревне царило оживление. Сгущались сумерки, и вернувшиеся с полей работники со своими семьями сидели скрестив ноги вокруг дымящихся котелков. Кто‑то готовил пищу, кто‑то строгал бамбук, другие курили свои здоровенные трубки. Я с некоторым удовлетворением отметил, что меня уже встречали кивками и улыбками.
Генератор был для меня важен. Если бы мне удалось наладить его работу и вдобавок раздобыть провода, чтобы провести свет в несколько хижин, то можно было надеяться, что нам окажут необходимую помощь. Теперь, когда я знал, что Джек со своими дружками не удерживает здесь Чарли силой, я должен был заручиться поддержкой кого‑нибудь из местных, пока Мик окончательно не поправится, а тогда мы смогли бы отправиться домой.
Зайдя в сарай, где стоял генератор, я проверил колпачок на свече зажигания, думая, что он мог разболтаться из‑за вибрации, но на этот раз проблема была в чем‑то другом. Оказалось, мне даже не нужно было отвинчивать кожух – он стоял незакрепленный. Поверхностный осмотр выявил, что кабель, подходящий к двигателю, отсоединен и цепь соответственно разорвана. Я не знаю, как туда могло набиться столько грязи. Я все вычистил и снова запустил генератор. Крестьяне сдержанно выразили мне свое одобрение. Повелитель Генератора помахал им в ответ замасленными руками.
Я взял тряпку, смочил бензином и протер мотор, прежде чем поставить на место кожух. Конечно, если бы у меня были нужные инструменты, чтобы разобрать эту штуку по винтику, она бы у меня работала как часы. Я собирался дать Джеку список предметов, которые он обещал мне привезти вместе с кабелем на проводку.
Когда я вышел наружу, у хижины Набао происходила шумная ссора. Набао в сердцах орала на бородатого прислужника Джека – это я понять мог.
Несколько жителей молча наблюдали за ними. У бородача в руке была лампа, которую, как я сообразил, он вынес из хижины Набао. Моя времянка валялась на земле, как дохлая змея. Набао, должно быть, залезла бородачу в печенки, поскольку он сделал шаг по направлению к ней и замахнулся. Она поняла, что это не пустая угроза, и спряталась в хижину.
Появился Джек, требуя объяснений. Его сподвижник что‑то прорычал и унес лампу. Джек подошел ко мне:
– Зачем вы дали этой женщине свет?
– У нее была лампа. Я только провод кинул.
– Не вмешивайтесь здесь ни в какие дела.
– Я не вмешивался.
– Не перебивайте меня, когда я говорю! Когда я говорю, вы слушаете. Это понятно? В противном случае мне придется вас пристрелить. – Его гнев совершенно не соответствовал моему поступку. Взгляд стал совершенно ледяным. – Вы сейчас генератор чинили?
– Да.
– Надеюсь, на этот раз вы его хорошо починили?
– Да.
– Еще раз он заглохнет, у вас будут проблемы.
– Мне инструменты нужны. Нечем работать.
– А руки вам зачем? Работайте руками. А если придет в голову протянуть свет в хижину, начните с моей. Ну, начинайте. Время пошло.
Я показал на короткий кусок провода, валявшийся в пыли.
– Кроме этого обрезка, есть кабель от радио. До вашей хижины не хватит.
На лбу у Джека появились две вертикальные морщины. Он шагнул ко мне, придвинулся вплотную и выдохнул:
– Слушайте, я сейчас занят, дел много. Ваша задача не лезть к старухам и следить, чтобы генератор не заглох.
Он развернулся и ушел. Крестьяне мрачно посматривали на меня. Набао тоже выглянула из хижины, но в мою сторону старалась не смотреть.
Дождавшись меня, Мик, Фил и Чарли стали расспрашивать, из‑за чего был крик. Прежде чем я успел внятно им все растолковать, я увидел шагавшего к нам бородача.
– Похоже, у нас неприятности.
С порога он ткнул пальцем, указывая на меня.
– Джек звать! – заорал он. – Сейчас ходи! – Он зашагал прочь.
У соседней хижины двое крестьян забивали свинью. Казалось, они бессмысленно затягивают это занятие. От громкого визга на душе становилось тошно, и впору было впасть в отчаяние. По временам в крике животного мне слышались человеческие нотки.
Я вздохнул и пошел.

29

Джек сидел перед костром около одной из хижин и обгладывал куриную ножку. Со спины его освещала лампа дневного света, подключенная к батарее, так что лицо оставалось в тени. Один из его парней чистил разобранный карабин‑автомат, а бородач, сходив за мной, тяжело опустился рядом с Джеком и принялся разбирать свой обрез.
Джек указал на землю по другую сторону костра:
– Присаживайтесь.
Я сделал как было велено.
– Значит, вы собираетесь наладить здесь все с электричеством, да, Дэнни?
– Если будет что налаживать.
Он бросил косточку в костер и вытер руки о шорты.
– Сигарету? – Он протянул мне пачку «Мальборо». – Послушайте, Дэнни, мы же не станем ссориться? В мои планы это не входит. Своих дел хватает, к тому же – важных. Постарайтесь не доставлять мне хлопот. У меня и так были проблемы с вашей дочерью. Я надеялся, что наконец вы избавите меня от ее присутствия.
– Я сам на это надеялся.
Помощник Джека старательно смазывал затвор карабина, а бородач только притворялся, что занят чисткой оружия. Он наблюдал за мной, но актером был никудышным – я все видел. Мне хотелось спросить Джека, что же случилось с Беном, ведь Чарли не одна сюда заявилась. Видимо, заметив, что я нахмурился, Джек сказал:
– Ваша дочь жаловалась, что с ней плохо обращались?
– Нет.
– Вот видите. У меня самого дочь, примерно ровесница вашей. Я нормальный человек. Дэнни.
– Само собой.
– Но ведь вы так не считаете?
– Ничего подобного.
– Не сметь со мной пререкаться! – заорал он так, что у меня волосы зашевелились. – Если я говорю, что вы так не считаете, значит, не считаете! Точка. Знаете, как меня называют в ваших газетах? Опиумный генерал. Неплохо звучит, а? Поглядели бы они, как я живу! – Он сказал что‑то по‑тайски, и боевики засмеялись. – Поглядели бы на мой долбаный «мерседес‑бенц». Ведь если я генерал, у меня должен быть долбаный «мерседес‑бенц». Вам такой на глаза не попадался?
– Нет.
– И не попадется. А у вас какая машина, Дэнни?
– У меня «воксхол кавалье». Старенький, но на ходу. Сиденье бы перетянуть.
Он кивнул и прищурился. Его гнев вроде бы прошел, на лице появилась улыбка.
– У меня вообще‑то три машины в Фанге, в гараже. – Он засмеялся и повторил по‑тайски. Боевики тоже засмеялись, и один из них показал мне три пальца. – Я просто узкоглазый крестьянин, у которого есть три «мерседеса».
Внезапно он оборвал смех. Эти перепады его настроения производили на меня жуткое впечатление.
– А вы хороший отец, Дэнни?
– Стараюсь.
– Я тоже стараюсь. Очень стараюсь заботиться о детях. Моя дочка сейчас в школе в Чиангмае. В самой лучшей, конечно. Потом собираюсь послать ее учиться в Англию, в Оксфорд. Что скажете? Я пока в монастырской школе учился, сам очень хотел в университет поступить.
– Нет, – твердо сказал я. – В Оксфорд я вам не советую.
Он насторожился. Оба помощника что‑то почувствовали и забеспокоились. Джек посмотрел на меня:
– Не советуете? А почему?
Я помолчал, прежде чем пуститься в объяснения. Я ведь мог его просветить от и до про Оксфорд, все по полочкам разложить. Теперь Джек слушал меня с явным интересом. Бородач не понимал, о чем я толкую, и все время, пока я говорил, поглядывал на Джека, изучал его лицо, в то время как другой с мрачным видом чистил свою пушку. В костре вспыхнул уголек.
Я рассказал Джеку, какие у нас с Чарли были отношения до ее поступления в Оксфорд. Рассказал, какой она была милой и любящей девочкой. Я предупредил его насчет таблеток, наколок, колечек, что теперь стало модно вставлять и в пупок, и в нос. Предупредил насчет полной распущенности и страшного разгильдяйства. И сказал, что в Оксфорде это дело обычное, преподаватели даже внимания не обращают. Красок я не жалел.
– Говорю как отец, – убеждал я его. – Я ведь по джунглям прошел, чтобы вернуть свою девочку.
Он был одновременно и раздражен, и сбит с толку. Он погладил себя по подбородку:
– Похоже, многое в Англии изменилось с тех пор, как я там был.
– Похоже.
Я рассказал ему про Томаса Де Квинси, про то, что Оксфорд и в прошлом веке был местом проклятым. Сколько молодых людей прошло через него, превращаясь в бездельников и негодяев? К концу моего рассказа вполне можно было прийти к выводу, что год в Оксфорде будет почище любой каторги и не всякий заключенный способен выдержать такое испытание.
Джек вытащил бутылку виски, налил понемногу в две плошки и передал одну мне. Боевикам, как я заметил, ничего не перепало. Он присел рядом, но прежде чем выпить, пристально посмотрел мне в глаза:
– А вы мне голову не дурите? Я глядел на него не мигая.
– Чарли закончила Оксфорд. Посмотрите, что с ней теперь. Она сидит на наркотиках и не в силах переступить порог хижины. И ведь только шаг сделала из храма науки.
Он кивнул:
– А как насчет Кембриджа?
Ну, про Кембридж мне тоже было что рассказать. Я ему поведал, каких педофилов готовят в этом университете, а Джек заслушался и даже свою плошку из рук выронил.
– Не верите, можете расспросить британского консула в Чиангмае.
– Ну, вы докатились! – воскликнул он. – «Британия – владычица морей»! Просто дальше некуда!
– Точно, – согласился я. Он налил нам еще виски:
– Так куда же я могу послать свою дочь, чтобы она получила достойное образование?
Вопрос поставил меня в тупик. Единственное место, которое я более‑менее знал, был Оксфорд, потому что там училась Чарли, еще Дарем, но я прежде и не задумывался над тем, как этот университет повлиял на Фила. В частности, на «нравственный выбор». Я стал припоминать подходящее учебное заведение и вспомнил, что у одного слесаря, с которым мы вместе работали по контракту на выезде, сын учился в Ноттингеме. Не зная толком, что бы такое присоветовать Джеку, я предположил, что это, наверное, неплохое место.
– Ноттингем, говорите?
– Ну, в отличие от Оксфорда или Кембриджа, там детей, насколько мне известно, не растлевают и на иглу не подсаживают.
– Черт! – сказал Джек. Он отхлебнул виски. – Ноттингем, Ноттингем. Послушайте, а Робин Гуд случаем не оттуда? Ведь это я – таиландский Робин Гуд!
– Так, значит, в Таиланде?
– Ну, можно сказать, что да.
Пламя костра осветило его улыбку. Ему очень понравилась эта мысль. Джек действительно представлял себя «благородным разбойником». Я много узнал о нем в эту ночь. Он отпустил своих телохранителей, хотя бородатый, которого звали Као, не хотел оставлять нас одних.
Примерив на себя зеленый капюшон лесного стрелка, Джек разговорился. Заявил, что он племянник Куанг Са , известного «опиумного генерала» семидесятых годов, и что сам он проходил обучение в отрядах Муангтайской армии. Хотя МТА сложила оружие в 1996 году, Джек сказал, что около семи тысяч партизан все еще действуют в приграничной зоне. У меня не было возможности проверить ни одно из его заявлений, а тогда я решил, что глупо будет спрашивать, сколько людей ходит под его личной командой.
Он намеревался платить местным крестьянам хорошие деньги за их труд. От шестидесяти долларов за килограмм опиума‑сырца. Он хотел привнести в сельскую жизнь и электричество, и другие блага цивилизации, но возникали проблемы с транспортировкой, учитывая еще и то, что приходилось каждый сезон уходить на новые поля.
Потом я спросил его про «Калпол» в сарае, и тут выяснилось нечто такое, что позволило мне лучше понять, с кем я имею дело. У местных жителей необычайно легко вырабатывалось пристрастие к опиуму. О медицине говорить не приходилось: сила целебных трав была незначительна. Дети привыкали к опиуму с младенческого возраста. Джек заключил сделку о поставках крупных партий «Калпола» из Европы. Он собирался распространять его среди горных племен. Только когда он мне это рассказал, я вдруг понял, до какой степени у него дошла мания величия, и даже проникся к нему некоторым уважением.
Потом оказалось, что ему всучили просроченную партию. Ингредиенты лекарства разлагались, так что давать его детям было опасно. Он остался с этой партией на руках, но отнесся к этому как к незначительной неудаче, неизбежной в любом бизнесе, которая, как он говорил, не имела значения, поскольку торговец, так скверно поступивший, больше уже не сможет никого надуть.
Я видел перед собой человека, способного преодолеть огромные расстояния, чтобы привезти в джунгли лекарство для детей, и в то же время готового без лишних угрызений совести отправить на тот свет обманувшего его поставщика.
Учитывая неудачу с лекарствами, неисправный генератор и отсутствие электрического кабеля, я не стал намекать, что масштабы его программы по насаждению цивилизации в джунглях выглядели, как минимум, скромными. Вместо этого я спросил, нельзя ли мне взять бутылочку «Калпола» для Мика. Это ему показалось страшно забавным, и он сказал, чтобы я брал сколько захочу.
Он рассказал мне, что перед отправкой товара большую часть опиума здесь превращают в морфин.
– А где же у вас лаборатория? – вырвалось у меня невольно.
– Какая лаборатория? Я задумался:
– Ну, вроде химической. Колбы, реторты. Я думал, нужна лаборатория.
– Где вы учились, Дэнни? Вы считаете нас косоглазыми дикарями. Не надо спорить. Конечно, считаете, но сами ведете себя как дикарь.
Он встал, взял котелок и наполовину залил его водой из пластиковой канистры. Потом зашел в хижину и вынес к костру коричневую лепешку опиума. Я не представлял себе, сколько может стоить такое количество опиума. Джек опустил лепешку в котелок и, не говоря ни слова, подвесил его над огнем.
Мы еще немного поговорили. Джек считал западную цивилизацию насквозь лицемерной. Он утверждал, что, если бы он работал, например, в табачной индустрии, на его совести было бы гораздо больше смертей, чем сейчас, но называли бы его не «опиумным генералом», а «генеральным директором».
Вода в котелке стала закипать, и он высыпал в котелок белый порошок из бумажного пакета.
– Обычная известь, – прокомментировал Джек. – Удобрение.
Он продолжал говорить о табачной индустрии, о том, что пристрастие к сигаретам ведет к никотиновой зависимости. А никотин – тот же наркотик, только канцерогенный, а значит, более опасный для здоровья, но на это никто не обращает внимания. Всем наплевать, а может быть, есть тайные правительственные соглашения на этот счет.
Не переставая говорить, он процедил содержимое котелка через кусок ткани. Серую жижу он стряхнул во второй котелок и снова поставил на огонь. А известна ли мне статистика смертей, наступивших в результате алкогольного отравления? А в результате насилия, тяжелых болезней или нарушения правил дорожного движения? Или вот взять социальные проблемы… Он плеснул в котелок какую‑то жидкость.
– Концентрированный аммиак, – пояснил он, отметив, что в прошлом западным дельцам было выгодно сбывать опиум на Восток, чтобы регулировать платежный баланс. И спросил, знаю ли я, что значит карма.
Процедив раствор, он показал мне, что получилось в результате – горсть серых комочков.
– Морфин, – сказал он. – Весит на девяносто процентов меньше, чем исходный продукт. Удобен для контрабанды. Намного сильнее эффект. Вы хотели видеть лабораторию. Вот она – перед вашими глазами.
Закончив демонстрацию, он снова вернулся к идеям электрификации деревни. Затем добавил:
– Завтра я уезжаю. За главного остается Као. Шуток он не понимает. Ведите себя прилично.
Као сидел у окна в своей хижине и, с тех пор как мы с Джеком остались одни, глаз с меня не спускал.
Мы поговорили еще немного о детях. Я спросил Джека, знает ли он, отчего Чарли не хочет выходить на улицу?
– Боюсь, это серьезная проблема.
– И что же мне делать?
Он поднялся и смахнул пыль со штанов. Видимо, разговор его уже утомил.
– Помните Кьема?
– Почвоведа?
– Да. В вашу дочку вселились злые духи. Кьем единственный, кто сможет вам помочь.
На этом мы и распрощались. Когда я вернулся в нашу хижину, Чарли спала. А Мик не спал и выглядел значительно лучше. Я пересказал ему разговор с Джеком.
– Если он Робин Гуд, – сказал Мик, – тогда я Малютка Джон, а сынок твой – брат Тук.
Я не понял, какая роль при таком раскладе отводилась мне.
– Как Чарли? – спросил я.
– Недавно отключилась, – сказал Фил.
– Прямо как генератор, – добавил Мик.
На меня такая страшная усталость навалилась.
– Я ведь даже толком не знаю, куда я вас, дурней, завел.
Мик, похоже, уловил нотку отчаяния в моем голосе и потянулся за бутылкой.
– Давай по глоточку огненной воды, – предложил он. – Вот увидишь, тебе полегчает.
– С чего бы ему полегчало? – скривился Фил.
– Ас того, – сказал Мик. – Огненная вода душу греет. Потому ее так и называют.

30

Наутро Мик чувствовал себя совсем молодцом.
Он сказал, что еще слаб, конечно, но хотел бы размяться; и я согласился показать ему, как местные жители собирают опиум на полях.
После того как он побрился с холодной водой, мы посидели перед хижиной, обсуждая положение, в котором оказалась Чарли, и перекусили плодами хлебного дерева и папайей, которые оставила Набао.
Я намекнул, что, может, стоит дать Чарли обкуриться вволю и вынести ее в джунгли. Ведь когда она придет в себя, мы уже окажемся далеко от деревни, Фил напомнил мне, что, по словам Чарли, крестьяне уже предпринимали нечто подобное; она рассказала ему о панике, которая охватила ее при пробуждении и была настолько страшна, что она сразу же впала в беспамятство, длившееся три дня.
– Ты своими ломовыми приемами ничего не добьешься, – заметил Фил, нарезая папайю на ровные ломтики.
Его аккуратная манера резать фрукты вызывала у меня желание отвесить ему хорошую оплеуху. Было еще утро, а я уже истекал потом и зло поглядывал на своего сына. Разве это нормально?
– При чем здесь ломовые методы?
Он положил в рот кусочек папайи и тщательно прожевал.
– Когда человек увяз в трясине, ему руку протягивают, а не за волосы тянут.
Трясина? О чем он говорит? И вдруг у меня перед глазами возникла книжка с картинками, которую я обычно читал Филу на ночь. Давно, лет двадцать тому назад. Прелестный мальчик в пижамке, которая была ему велика, потому что куплена на вырост, крепко вцеплялся в мою руку, словно мы в действительности переживали опасные приключения, путешествуя по местам, изображенным на картинках. Книжкой этой был «Путь паломника» Джона Беньяна , в переложении для детей. Я выбрал ее из‑за иллюстраций. Да, «Трясина уныния». А были еще другие картинки: «Ярмарка тщеславия», «Замок сомнения».
Так вот о чем он долдонил все это время! Оказывается, он приехал сюда ради духовных исканий, желая испытать себя в борьбе с трудностями и соблазнами. Для него это был отпуск в веригах, и никаких других целей он не преследовал, кроме спасения собственной души – в том смысле, в котором он это спасение понимал. «Путь паломника». Сколько лет прошло! И ведь помнит.
Протерев пот со лба, я вдруг и сам вспомнил о медвежонке Руперте, спрятанном у меня в рюкзаке на самом дне. Я пошел в хижину за рюкзаком. Я уже не мог заставить себя спокойно смотреть, как Фил режет папайю на ровные кубики. Захватить с собой в дорогу медвежонка Руперта придумала Шейла. Я тогда чуть не брякнул, что это глупости, но что‑то заставило меня упаковать его вместе с другими вещами, и, когда мы покидали Чиангмай, я переложил его в рюкзак.
Чиангмай! Какой же это таинственный город, с его перламутрово‑зеленой рекой и утренними туманами. Мне бы хотелось оказаться сейчас там, где есть напитки со льдом, тайский массаж и аэропорт. С этими мыслями я вытряхнул рюкзак и добрался до медвежонка.
Руперт, если пренебречь разницей в несколько месяцев, был ровесник Чарли. Сколько бы вы ни дарили ребенку мягких игрушек, все равно по совершенно необъяснимой причине одна из них становится самой любимой, обожаемой. Ребенок в ней души не чает, берет ее с собой в кроватку, ласкает, поверяет ей свои секреты и тайны. Так что вы можете многое узнать, поговорив с любимой игрушкой своего чада, в том случае, конечно, если она решит вам ответить.
Руперт много раз терялся, потом находился. Однажды я предпринял попытку подменить медвежонка на нового, только что из магазина. И что же из этого вышло? А ничего. Он оказался без запаха. Не пах ни молоком, ни мылом, ни фруктовым соком, ни пролитым «Калполом», ни шоколадом, ни яблоками, ни сказками, рассказанными на ночь, ни шепотом, ни поцелуем, ни высокой температурой, ни кашлем, ни приснившимся под утро кошмаром. Словом, в нем не было ничего из того, что способно превратить обычную плюшевую игрушку в живое существо из меха, опилок и картона.
Игрушка ведь сродни талисману. У Шейлы хватило чутья, чтобы положить мне в багаж этого медвежонка; человек более рациональный до такого бы не додумался.
– Что ты собираешься с ним делать? – засмеялся Мик.
– Отдам Чарли, – сказал я.
Руперт слегка вылинял, протерся, и ухо у него болталось, но, учитывая, что ему исполнилось двадцать лет, сохранился вполне прилично. Я вошел в хижину и положил Руперта на подушку к Чарли. Его можно было там и оставить, но вместо этого я решил подвесить медвежонка у нее над головой. Оказалось совсем нетрудно слегка раздвинуть бамбуковые жерди и закрепить его в щели между ними, чтобы он царил над ее опиумными грезами.
Вообще все, что касалось Руперта, было для меня загадкой. Медвежонок – это вам не Рэмбо и не Кольридж.
Куда им до него!

Позже, когда Мик, Фил и я сидели около нашей хижины, мы увидели бородача Као, шествующего по деревне в сопровождении еще четверых мужчин. Я не встречал их прежде, они все были одеты в поношенную армейскую форму. Проходя мимо, Као бросил в нашу сторону злобный взгляд. Мик не был бы Миком, если бы не ответил ему тем же. Они сверлили друг друга глазами, пока Као со спутниками не отошел достаточно далеко.
– Урод, – заметил Мик после того, как вояки удалились.
– Некстати он здесь появился.
– А что он тебе сделал?
– Ничего, – ответил я. – Пока ничего.
Я отвел Мика с Филом на поля. Невозможно описать словами, какими неземными и прекрасными выглядели склоны холмов в рассеянном свете раннего утра. Так мне всегда представлялся рай. Я решил познакомить их с такой выдающейся личностью, как Кьем, этим фольклорным персонажем.
Кьем, по обыкновению, разукрасил себя красными, белыми и лиловыми цветами, и сегодня на нем была фетровая шляпа с обвисшими полями, к которой также был прикреплен цветок. Мик приблизился к старику, широко разинув рот и до смешного серьезно кланяясь по‑тайски, хотя здешние горцы предпочитали рукопожатие, а не поклон. Кьем ответил на приветствие столь же почтительно. Я представил ему Мика, и старик повторил его имя два или три раза.
Его внимание привлек амулет, висевший на шее у Мика. Он подошел ближе, чтобы получше его рассмотреть, выражая свое одобрение тихими возгласами удивления. Мик порывался снять с себя амулет, чтобы Кьем мог осмотреть его, но тот остановил его, жестом давая понять, что Мику не следует это делать. Он переводил взгляд с амулета на Мика, а затем снова на амулет. Как видно, что‑то в изображении полумесяца произвело на него сильное впечатление.
– Луна! – сказал Кьем.
– Луна, – повторил Мик.
– Лу‑у‑на! – выкрикнул Кьем.
– Лу‑у‑у‑у‑на, – подтвердил Мик.
– Лу‑у‑у‑у‑у‑на!
– Да прекратите вы! – не удержался Фил. Похоже, общение с местным шаманом его тяготило.
Я сказал, ни к кому особо не обращаясь: – И подошел тогда Предрассудок, и поглядел на узника.
Это я из «Пути паломника» помнил. Мик и внимания не обратил, а Фил вдруг уставился на меня. Ну точно, я оказался прав: понятия не имею, почему мне вздумалось процитировать эту строчку, и даже не могу вспомнить, о чем там шла речь, но Фила я раскусил. Вот и посмотрим, как ему это понравится, подумал я.
Кьем, судя по всему, отнесся к Мику благосклонно. Мы оставили старика заниматься его работой и пошли через маковые поля. Мик, попав в гущу трудолюбивых жителей деревни, развлекался как мог: выхватывая у них из рук инструменты, он устроил настоящее представление, делая вид, что собирает опиум. Это чрезвычайно забавляло крестьян. Они хихикали при виде его усилий и бранили его, если он надрезал маковые головки слишком глубоко или если из‑за его неловких попыток часть застывающего млечного сока попадала на землю. Между тем Фил держался на расстоянии от нас, пренебрежительно морщась.
Меня поражало это различие между моими спутниками. От участия в таком балагане, который устроил здесь Мик, Фил всегда постарается отгородиться. Там, где один человек бросается очертя голову напролом, другой непременно притормозит и оценит обстановку. Не прошло и десяти минут, как оказалось, что все работающие на поле смеются и повторяют:
– А‑мик! А‑мик!
– Ты теперь соучастник, – вдруг сказал Фил.
– Чего?
– Ты вместе с ними собираешь опиум, из которого потом сделают героин, и кончится все тем, что твоим героином будут торговать у ворот нашей школы, понятно?
Мик посмотрел на меня, как будто я мог ему сказать, шутит Фил или нет.
– Чушь какая!
Затем я отвел их к генератору, который работал как часы. На радио мужское пение сменилось женским вокалом. Надтреснутый голос певицы можно было счесть мало‑мальски приятным только по сравнению с воплями предыдущего солиста. Мы прихватили пару пузырьков «Калпола» и пошли обратно к хижине. В деревне никого не было. Замечание Фила все же задело меня за живое, и я не смог сдержаться.
– Послушай, Фил, – сказал я ему. – Тебе что, завидно?
Фил даже шагу не убавил и громко выпалил в ответ:
– Отцы ели кислый виноград, а у детей во рту оскомина.
Я был сыт по горло его цитатами из Библии. Сгоряча я схватил его за ворот рубашки. Он смотрел мне прямо в глаза.
– Ты можешь хоть слово сказать по‑человечески?
– Убери руки!
– Эй, вы оба, прекратите! – вмешался Мик.
– Сначала пусть научится говорить нормально! Мы все‑таки успели немного подраться, описав полукруг в пыли, пока Фил пытался вырваться из моей хватки. Мне даже хотелось, чтобы он замахнулся на меня. Я ни разу в жизни его пальцем не тронул, но сейчас, после всего, вполне мог наверстать упущенное.
– Ладно, хватит! – рявкнул Мик, вклиниваясь между нами. – Я вас сейчас лбами стукну!
Я отпустил Фила. Лицо у него было красным.
– Умнее ничего не придумали, – сказал Мик. – Что стар, что млад.
Но я‑то знал, что его упрек адресован главным образом мне.
Мы подходили к нашей хижине в угрюмом молчании, но едва приблизились к порогу, как Мик замер на месте. Он положил руку на мое плечо, Фил тоже подтянулся и встал у меня за спиной. Через открытую дверь я увидел одного из боевиков, который энергично мастурбировал, склонившись над спящей Чарли. Пока его локоть ходил туда‑сюда, Мик забежал в хижину, сгреб парня за лицо, глубоко вдавив пальцами щеки, и так, на вытянутой руке, буквально вынес его, с торчащим из штанов членом, на улицу и отбросил метра на три. Мне такого прежде видеть не приходилось. Да парень и сам был так потрясен, что несколько минут не вставал из пыли, ловя ртом воздух.
– Ну как, кайф? – спросил Мик.
Бандит с трудом поднялся на ноги и начал орать. Он застегивал брюки, ругаясь на чем свет стоит. Нам не требовался переводчик, потому что он тут же принял боевую стойку и принялся рассекать воздух молниеносными ударами. Но Мик явно успел напугать драчуна, он к нам и близко не подходил. Через пару минут к этому безрезультатному вихрю из рук и ног подбежали Као и еще один бандит; оба немедленно вытащили пистолеты.
Боевик направил пистолет на Мика, а Као со злобным рычанием прошел мимо меня прямо в хижину, где спала Чарли. Я последовал за ним, держась немного сзади. Войдя в хижину, он тут же подошел к Чарли, приставил ствол пистолета к ее голове и взвел курок.
Никогда раньше мне не угрожали пистолетом. Это был поучительный момент. В течение какого‑то времени вы оказываетесь всецело во власти вооруженного мерзавца и боитесь шевельнуться, чтобы малейшим движением не спровоцировать на выстрел. Однако, насколько я помню, мне казалось важным не показать страх, и, думаю, мне это удалось. Хотя на самом деле было очень страшно. Страх просто сидел у меня в печенке.
Прижимая пистолет к голове Чарли, Као заорал на меня; его лицо сморщилось, как резиновая маска. Он был, очевидно, вне себя. Чарли проснулась, широко раскрыла глаза, пытаясь уклониться от пистолета, вплотную прижатого к ее виску; ее исполненный ужаса взгляд метался от Као ко мне.
Тот о чем‑то спросил у меня, но я не понял вопроса и не мог сообразить, как лучше ответить: «да» или «нет». Он нащупал у меня самое слабое место: нацелил пистолет не на меня, а на Чарли и рассчитал верно. Као знал, что, угрожая Чарли, он угрожает мне. Без нее мне здесь делать было нечего. Он понимал, что, если случится выбирать, я всегда скажу: «Давай меня вместо Чарли». Инстинктивно он коснулся самой глубокой моей боли, как это умеет лишь прирожденный убийца. А я только и мог, что стоять вот так неподвижно в хижине, чувствуя, как липкий пот каплями стекает у меня со лба на переносицу и в уголки рта.
Неизвестно откуда возникла Набао и с жалобным причитанием бросилась к ногам Као, дергая его за одежду. Этого оказалось достаточно, чтобы поколебать его решимость, а через пару минут с поля подошли Кьем и трое крестьян. Остановившись в дверях, все они тут же принялись кричать, в то время как Набао тихо раскачивалась на полу. Я понял, что Кьем обладает какой‑то тайной властью над бандитом. Когда он стоял на пороге, между ним и Као вспыхнула перепалка, но я понял, что самый опасный момент миновал.
Као плюнул в мою сторону и сунул пистолет в кобуру. Крики и ругань продолжались еще какое‑то время, пока Као и его люди не убрались восвояси. На прощание Као ткнул пальцем сначала в Мика, потом в меня. После того как они ушли, Кьем помахал руками и тоже вышел из хижины вместе с крестьянами.
Набао, которая вмешалась в события в самый решающий момент, осталась и теперь убаюкивала Чарли, словно та была ее ребенком, что‑то приговаривая и покачивая головой.
Нам пришлось рассказать Чарли, из‑за чего сыр‑бор разгорелся. Она ответила, что такое случается часто, что в полусне она чувствует посторонних, но не в силах открыть глаза и посмотреть, кто это.
– Твое счастье, – сказал я, все еще содрогаясь, – что тебя еще не изнасиловали.
– Бывало, – невозмутимо ответила она. – Пока Джек не положил этому конец.
Я только и мог, что смотреть на нее. И в то же время понимал, что взгляды Мика и Фила устремлены не на нее, а на меня. Чарли только что сказала такую ужасную вещь.
В эти секунды я чувствовал себя как пустой бобовый стручок и стоял вертикально, потому что позвоночник не гнулся. Мне показалось, что я ни дышать, ни слова сказать не мог, но тут я услышал собственный слабый голос:
– Тот, что с бородой?
– Другой тоже.
Я хотел все знать, но существуют вещи, о которых отец не может спрашивать у дочери.
Фил сказал:
– Об этом надо забыть.
– Дэнни, ты в порядке? – подал голос Мик.
– Да, – ответил я. – В порядке.
– Вовсе он не в порядке, – хмуро возразил Фил. – Я вижу, что он не в порядке. Он попытается выкинуть какую‑нибудь глупость.
– Я же сказал, что в порядке.
– Не надо спорить, ребята, – вмешалась в разговор Чарли. – Ведь не вас же насиловали.

После всего случившегося у Мика еще остался запас какой‑то нерастраченной энергии.
– Внимание, – скомандовал он, хлопнув в ладоши. – Надо навести здесь порядок. В этой хижине полный бардак. Фил, возьми у Набао метелку. Я хочу подмести пол. Дэнни, эта вонючая простыня все еще лежит на циновке у Чарли. Не стой столбом, давай сделай одно из двух: либо постирай, либо сожги. Чарли, я собираюсь вымыть тебе голову.
– Ну уж нет, – взмолилась Чарли.
– Посмотрим, – сказал Мик.
Он вышел из хижины и вернулся, притащив бак с водой. Затем выдавил полбутылки шампуня себе на ладонь.
– Подойди‑ка сюда. Мик за главного. Начинаем! Чарли покорно подчинилась. Так же как и мы с Филом. Пока Чарли, выполняя команды Мика, горбилась над чаном, Фил подметал и прибирал в хижине.
Я вынес постельное белье Чарли и сжег его. Придется ей спать на одной из моих рубашек.
Мик тщательно вымыл волосы Чарли, ополоснул и расчесал, распутывая сбившиеся пряди. Все это время он был зол как черт. Я знал, почему он этим занялся. Ему передалась моя ярость. Ему надо было что‑то с этим делать.

Когда с уборкой было покончено, мы почувствовали себя на грани изнеможения. Благоухая шампунем, Чарли уселась на циновке. Мы расположились на улице. Я старался глубоко дышать, чтобы хоть как‑то освежиться в томительной жаре. Мы обливались потом и все же не могли унять дрожь после всех этих утренних событий.
Чарли обратила внимание, что у Мика на шее болтался кожаный шнурок. Наверное, он лопнул в драке, и Мик потерял свой амулет. Это сильно его встревожило, и мы с Филом занялись тщательными поисками талисмана, но так и не смогли его разыскать.
– Вот тебе и кроличья лапка! – попытался пошутить я, но Мик был слишком огорчен. Неудобно было его поддразнивать.
Спустя какое‑то время к нам подошли деревенские детишки. Мик позволил им погладить свою волосатую грудь, и они повеселились от души. Через минуту у него на коленях уже сидело трое ребят с широко раскрытыми глазами, а он учил их считалкам и детским песенкам, как будто все случившееся утром было всего лишь сном.
Пока я сидел у входа, разговаривая с Чарли, одна маленькая девочка сделала гирлянду из цветков мака и надела ее на шею Мику.
– Я сплету тебе венок, папа, – сказала Чарли. – Только принеси мне цветы.
Я взглянул на нее. Она была совершенно спокойна. Как она сумела оставаться такой после всего, что выпало ей на долю? Тем не менее вот она сидит уперев руки в колени, похожая на какого‑то храмового божка. Время от времени поглядывает на меня. Именно тогда я смог понять ту таинственную силу, которая от нее исходила. Это была внушающая благоговейное восхищение сила юности. Она укрывала мою Чарли как серебряный литой щит, на котором события последних месяцев оставили лишь еле заметные щербинки. Эта сила не знала пощады, ничего не прощала и никому не сдавалась. Она могла выдержать невообразимые испытания, все, что угодно, кроме отказа в праве самой решать свою судьбу. Тогда я понял и то, что мне нечего этой силе противопоставить.
– Ну? – сказала Чарли.
– Да ничего. – Вместо ответа я показал на Мика. – Посмотри, как он с ними ладит.
– Почему он сам детьми не обзавелся?
Я пожал плечами:
– Мы не обсуждали с ним эту тему.
– Крестьяне здесь говорят, что человек без детей обречен на жизнь в печали.
– С детьми тоже хлопот не оберешься, – бросил я в ответ, пожалуй, слишком быстро.
Я потянулся через порог, взял ее за руку и слегка улыбнулся. Она невозмутимо пребывала по ту сторону упреков. По крайней мере, я это чувствовал.
Я снова взглянул на Мика, который сидел на земле, сняв футболку, и с блаженным видом развлекал деревенских ребят. Он хлопал в ладоши и пел песенки для этих малышей и прямо светился в косых солнечных лучах. Его волосы растрепались, взгляд стал ясным и прозрачным. Вдруг у меня закружилась голова, потому что я увидел, как Мик и обступившие его дети взлетели и начали медленно парить сантиметрах в десяти над землей, покачиваясь в воздухе под перезвон храмовых колокольчиков.
Чарли услышала, как я вздохнул.
– На что это ты загляделся?
– На Мика. Он как будто с картинки из детской книжки сошел. Прямо небесное видение.
– Я тоже видел, – сказал Фил, вплотную подойдя ко мне. – Это был миг благодати. – На этот раз мне не хотелось ему возражать. В дни страданий, среди тягот, которые нам приходилось выносить, нам было даровано божественное видение. – То, что мы увидели, выравнивает чаши весов, создает симметрию дня. Ты же знаешь, что за всеми событиями наблюдает высшая сила.
Чарли с подозрением переводила взгляд то на меня, то на Фила:
– Вы что, оба обкурились?

– А знаешь, папа, – сказала мне Чарли этим вечером, когда мы укладывались спать и на поселок наваливался ночной холод. – Я видела такой яркий сон! Мне снился Руперт.
Мик подмигнул мне, чтобы я не проговорился.
– Какой такой Руперт? – спросил он.
– О‑о, – нежно проворковала Чарли. – Это старый, потрепанный медвежонок, он у меня в детстве был. Во сне он сказал мне, что все закончится хорошо. Ты его помнишь, Фил?
Руперт, прикрепленный к стене над ее циновкой, так и висел, но она, по всей видимости, его не заметила. Или заметила, но не поверила, что видит его наяву, решила, что он ей мерещится. По крайней мере, мне так показалось.
– Руперт‑страшилка, – сказал Фил.
– Это такой в синих штанах? – спросил я. – Это тот Руперт?
– Нет! В желтых, в клетчатых.
Было совершенно неважно, какого цвета штаны у медвежонка, главное – она оживилась и принялась горячо возражать мне.
– Разве? Это было так давно.
Я притворился, будто думаю о старой игрушке; всем остальным незачем было знать, что я вспоминаю сегодняшние события: стычку с Филом, историю с насильниками.
Да, насчет Фила. Я соврал, сказав, что ни разу его не ударил. На самом деле один раз это все же случилось. Тогда ему было около двенадцати. Он взял одну из моих книг и вырезал в страницах углубление для тайника. Я потребовал, чтобы он признался, но он начал отпираться, и я сильно его ударил.
О‑ох.
В тот день я сказал Филу, что получил он за вранье. Но и сам соврал, дав такое объяснение. На самом деле я ударил его потому, что как раз перед этим разругался с Шейлой. Я стукнул его слишком сильно, не рассчитал. Помню, какое потрясение было написано на его лице. Можно сказать, я видел, как из него выползла какая‑то тень и отвернулась от меня. Наши отношения с тех пор изменились. Он никогда уже не смотрел на меня как прежде. Долгие годы мне из‑за этого было так худо, что, по‑моему, я даже сам себе не признавался, что такое вообще могло случиться. Сегодняшняя ссора заставила меня и это припомнить.
К тому же я снова пришел в бешенство, как только подумал о тех, кто изнасиловал Чарли. Это была холодная ярость, такая ярость, какой я не испытывал никогда в жизни. Ярость – от которой заходилось сердце. Ярость, это ведь как радиация, она излучается из тебя, а потом оседает и начинает существовать независимо от твоего тела, по своим собственным законам. Фил не ошибся. Я собирался свести счеты с этой компанией. Просто не знал, как именно, и кровь стучала у меня в висках.
И почему эти два случая оказались связанными между собой? Надругательство над дочерью и то, как я ударил сына много лет назад? Если не считать, что и о том и о другом мне пришлось сегодня крепко подумать.
Наступила холодная ночь. Прежде чем улечься, Мик молча помахал мне и поднял свою подушку. Там у него лежал нож. Я отогнул край спального мешка и продемонстрировал ему, что точно такая же идея возникла и у меня. Мы были почти уверены, что Као и его подручные могут возыметь желание нанести нам ночью визит.
Тонкие стены из бамбука усиливали у меня ощущение опасности. Любой шорох, потрескивание или дуновение ветра вызывали тревогу, заставляя каждый раз мучительно прислушиваться. Какое‑то животное рыскало вокруг хижины около часа. Я слышал, как это существо, фыркая, бродило у стен. Стояло полнолуние; яркая луна светила с небес, оказывая благотворное воздействие на млечный сок, который сочился сквозь надрезы на маковых головках; я надеялся, что, возможно, сияние луны удержит непрошеных гостей от вторжения, но все же глаз не смыкал. Копья лунного света, пробиваясь через щели между бамбуковыми жердями, покалывали меня, а я исходил лютой ненавистью при мысли о подлецах, изнасиловавших Чарли. Лежа в темноте, я сжимал рукоятку ножа, того самого, что подарил мне Кокос.

31

Как и следовало ожидать, на нас напали ночью, и я был даже рад, что это случилось. Доведенный до отчаяния, я понимал: что‑то должно произойти. Внутри у меня все кипело, чувства искали выход, не находили, напряжение из‑за этого росло, меня прямо распирало изнутри, как будто я сидел в батисфере на океанском дне. И когда наконец долгожданный момент настал и на крыльце послышался скрип шагов, мне сразу полегчало, я вздохнул, набрал полную грудь воздуха и заорал во все горло.
Однажды я смотрел телевизионную программу о мужьях тех женщин, которые стали жертвами насилия. Их всех терзает ярость, они так и живут под ее бременем, а выхода не находят. Ведущая программы не слишком церемонилась с собеседниками: в конце‑то концов, говорила она, не вы же подверглись насилию; вместо того чтобы думать о себе, ради разнообразия подумайте о ваших женах. Она права, решил я тогда, но откуда ей знать, что на самом деле испытывает муж в иных обстоятельствах? Я знаю одно: если кто‑то надругался над твоим любимым существом, тогда стремление сокрушить преступника – дело жуткое, но святое. Я не разбираюсь в религиозных тонкостях. Но мне кажется, что Бог – если он существует – простил бы мстителя. А если кто от мести откажется, того Бог, может быть, и не станет прощать.
Свинья, неторопливо рывшаяся в земле неподалеку, отыскивая корм, вдруг забеспокоилась, и я понял: кто‑то пришел. Инстинктивно я поднялся на ноги. Казалось, мой дух покинул свою бренную оболочку, оставшуюся лежать на циновке. Никакого шума я не производил, но видел, как блеснули глаза у Мика. Он, как и я, не спал. Я прижал палец к губам, и Мик вытащил нож.
Я стоял бесплотной тенью, призраком в полосках лунного света, проникающего сквозь бамбуковые жерди, и прижимал к бедру холодное лезвие ножа. На меня снизошло необычное спокойствие. Вглядываясь сквозь просвет в стене, я видел человека, залитого лунным светом, видел, как он поставил ногу на ступеньку крыльца. Это был тот самый парень, которого Мик вышвырнул на улицу, в пыль. Он держал что‑то в руке, но что именно, я не мог понять: то ли нож, то ли пистолет.
Фил сел, протирая глаза, и я жестом призвал его к молчанию. Боевик на крыльце медлил, прислушиваясь. И тут я понял, что у него в руке канистра с бензином. Он принялся поливать хижину горючим, собираясь нас поджечь.
Я распахнул ногой бамбуковую дверь и кинулся на крыльцо. Подняв нож, я взмахнул им над головой. Лезвие дрожало в ослепительных лунных бликах, в глазах у меня потемнело, и в тот же миг кто‑то крепко саданул меня по темечку, и я, слетев с крыльца, провалился в густую непроглядную тьму.

Я очнулся глубокой ночью от невыносимой головной боли. Остальные бодрствовали при свече. Они сидели, переговариваясь шепотом, но сразу же замолчали, когда я очнулся, и странно на меня уставились.
– Что случилось? – спросил я.
– Спи, Дэнни, – ответил Мик шепотом. – Тебе приснился кошмар.
Кошмар? Я ощупал свою голову. Под глазом, похоже, к утру будет синяк.
– Да уж, – подтвердила Чарли. – Еле тебя уложили.
– Пришлось слегка, ты уж прости, успокоить, – сказал Мик. – На вот, выпей. – Он поднес к моим губам чашку с виски.
Фил ничего не говорил. Его лицо было бледным, как луна.
– Попробуй заснуть, – сказала Шарлотта. Я охнул от боли, закрыл глаза и уснул.

Потом я снова проснулся, в сером сумраке угадывался предрассветный час. Все трое все еще не спали и о чем‑то спорили. Чарли энергично подметала пол. Фил увидел, что я открыл глаза, и унял остальных. Голова моя все еще болела.
– Что стряслось? – спросил я. Никто не соизволил ответить.
Я встал, подошел к кувшину с водой и поплескал из него на шею и затылок, а затем вернулся и приподнял угол спального мешка. Нож Кокоса находился на том самом месте, куда я его положил вечером. Я вытащил его и тщательно осмотрел лезвие. Похоже, никто его не трогал. Меня затошнило от головной боли. Я посмотрел на Мика.
– Никакой это был не сон, приятель.
– Расскажите ему! – попросила Чарли.
– Незачем! – прошептал Фил.
– Да скажите же мне – о чем речь?
– Если вы оба намерены отмолчаться, тогда придется мне, – заявила Чарли. Она встала с места, и в этот момент, похоже, оказалась сильнее всех нас.
– Скажи мне, наконец, в чем дело?! – крикнул я. Возникло недолгое замешательство, но затем
Мик встал.
Фил вздохнул, а Мик поманил меня к выходу, и я последовал за ним; дети остались в хижине.
Снаружи было еще прохладно, но я чувствовал, как прогревается воздух от далекого, еще не поднявшегося солнца. Создавалось впечатление, что солнце – это такой небесный механизм. Я мог расслышать неясный гул, предшествующий его появлению. Все в деревне спали. Как только мы сошли с крыльца,
Мик повернулся ко мне и нервно дотронулся кончиками пальцев до моего плеча, затем до груди.
– Не паникуй, Дэнни.
– И не собираюсь.
Мик отвернулся, заглянул куда‑то под хижину.
– Он там, внизу.
Вначале я не сообразил, о чем он толкует. Мик вглядывался в темные провалы между сваями под домом. Потом показал рукой, куда мне следует смотреть. Я нагнулся, но ничего не мог разобрать в темноте.
– Да, мы его листьями забросали, Дэнни. Закопали слегка…
Я снова сунулся под хижину и немного заполз вглубь. Запах здесь был еще тот. Из темноты несло сыростью и свиным говном. Бензином тоже попахивало. Я потянул на себя кусок полиэтилена, сгреб в сторону бамбуковые ветки и увидел ботинок. Я хотел взять его в руки, но ботинок оказался одет на ногу. Кое‑как я выбрался наружу.
– Господи, – проговорил я. – Господи!… Я его убил. К этому времени к нам присоединился Фил.
– Не ты, папа, – сказал он. – Ты не убивал. Мик заговорил хриплым голосом:
– Зато он тебя чуть не убил, Дэнни. Это он тебя по голове шарахнул. Ты упал, а он уже собирался тебя прикончить, приятель!
Я оглянулся на вход в хижину. Оттуда, из темноты, за нами наблюдала Чарли. Она кивнула мне.
У нее, очевидно, не было никаких сомнений по поводу того, что делать дальше.
– Здесь его оставлять нельзя. Его найдут.
Мик и Фил были настолько выбиты из колеи, что даже почувствовали облегчение, когда ими начали руководить. Филу я поручил принести заготовку для носилок, которые я так для Чарли и не смастерил; Мику велел залезть со мной под крыльцо, и вместе мы вытащили труп наружу. Мы также поставили на место канистру с бензином. Мик вспомнил про нож, и я снова спустился вниз, чтобы его найти. Пытаясь нащупать нож, я вытащил на свет порванный рюкзак.
«Господи, Мик! Неужели это ты натворил?» – подумал я, разглядывая глубокий надрез на шее трупа. Удар, похоже, был такой силы, что чуть не снес голову. На армейских штанах убитого запеклась кровь.
– Придется раздеться, – сказал я. – Нужно шевелиться быстрее, пока местные не проснулись,
Мик и Фил меня поняли. После того как они разделись, мы перекатили тело на самодельные носилки. Я и Фил взялись за передние концы носилок, а Мик – сзади. Груз оказался не слишком тяжелым.
Поднимаясь все выше, малиновое, как драконий глаз, солнце выглянуло из‑за горного склона, заросшего густым лесом, а мы, трое англичан, в трусах и кроссовках, шагали по тропинке, потные, напуганные и злые.
Мне хотелось уйти как можно дальше, для того чтобы ни крестьяне не нашли тело, ни деревенские вечно голодные собаки. С другой стороны, нам нужно было вернуться назад, до того как местные жители проснутся и приступят к своим делам. Мы чуть не бежали по усыпанной сухими листьями тропе. Молча, без остановок. Джунгли по обе стороны тропы довольно хорошо проглядывались, и мне никак не удавалось присмотреть подходящее место для нашей ноши.
До меня вдруг дошло, что Мик с Филом находятся в шоковом состоянии. Они вели себя как автоматы, послушно выполняя все, что бы я ни сказал.
Мы прошагали примерно с полкилометра от деревни, когда я решил остановиться, заметив шагах в тридцати от тропы лощинку, заросшую кустарником, с красной потрескавшейся глиной по склону. Мы все тяжело дышали. Положив носилки на землю, я отправился посмотреть, годится ли для наших целей эта впадина. Конечно, было бы лучше выбрать другое место, но, на худой конец, и это годилось. Мы вывалили труп под кусты вместе с канистрой и ножом, а сверху, как могли, закидали глиной.
– Пошли обратно, – отдуваясь, предложил Мик.
– Подожди, – остановил я его.
Я настоял на том, чтобы положить носилки поверх могилы и забросать их листьями, сучьями, камнями. Таким образом, даже если кто‑нибудь и пройдет рядом, все же не сможет обнаружить, что здесь зарыто. Мы проделали все это дрожащими руками.
– Возвращаемся, – сказал я наконец.
Мы поспешили назад, так и не дождавшись, чтобы у нас успокоилось дыхание. Выглядели мы скверно, еще и в крови перемазались. А солнце взбиралось все выше, и день набирал силу с угрожающей скоростью. Пока мы бежали по тропинке, мы пыхтели, сопели, и звук нашего тяжелого дыхания тянулся за нами по джунглям как туман и рассеивался в небе неслышной молитвой.
Когда мы приблизились к деревне, я замедлил ход из опасения, что кто‑то может услышать наши жуткие хрипы.
Ко времени нашего возвращения крестьяне уже сновали по своим делам. Кукарекали петухи, лаяли собаки. Мы спрятались за кустами и рванули по одному в сторону выгребной ямы за нашей хижиной. Там мы скинули с себя трусы, а потом, отдышавшись, с остервенением намылились и принялись окатывать друг друга водой.
Когда мы вошли в хижину, Чарли сидела скрестив ноги и бесстрастно, как Будда, взирала на наши обнаженные тела. Из всех нас она одна хранила полное спокойствие.
– Повезло нам, – сказала она. – Као был здесь недавно. Я сказала, что вы пошли на маковые поля.
– Молодец, – ответил я. – Точно. Одеваемся и идем на плантации прямо сейчас. Решено.
– Пошли, – согласился Мик.
У Фила был очень болезненный вид.
– Как, Фил, годится?
– Годится, – ответил Фил.
Перед тем как отправиться на прогулку, я развел огонь и сжег наши перепачканные в крови трусы.

32

В полях ни о чем таком разговора не было – во всяком случае, при нас. Мы даже не знали, заметили крестьяне отсутствие парня или нет.
Я говорю «парень», словно знаю, сколько ему было лет. На первый взгляд я бы сказал, что он ровесник Чарли, хотя трудно определить возраст, когда имеешь дело с тайцами. Впрочем, какое это имеет значение! Наверняка где‑то жили его отец и мать, но и это мне надо было выкинуть из головы. Я мучительно пытался вести себя как ни в чем не бывало, но нервы у всех были напряжены до предела, и стоило одному чихнуть, как другой вздрагивал. Как ни странно, взаимных упреков не было. Мы вообще не касались опасной темы, прекрасно понимая, как это сейчас важно – притвориться, будто нас занимают совсем другие проблемы. Чарли особо не переживала, ведь убит был не кто‑нибудь, а ее мучитель, и спокойно занималась своей трубкой. Мик был угрюм и издерган. Тяжелее всех приходилось Филу. Он проводил много времени на коленях в углу хижины и молился.
Мы не строили никаких иллюзий, понимая, что, возможно, не сумеем выйти сухими из воды. Муторно у нас было на душе, дальше некуда.
Чувствовал ли я удовлетворение от убийства мерзавца, надругавшегося над моей дочерью? Пожалуй, нет: ведь это ничего не меняло. Гнев, обуревавший меня, не утих. Тому, что здесь произошло, суждено было на всю жизнь остаться и для Чарли, и для меня незаживающей раной, отдаваться болью в душе. Я не испытывал жалости к парню, зарытому в джунглях, но то, что нам пришлось пережить, отнюдь не способствовало душевному равновесию. Месть не доставила радости, а наше положение – и без того незавидное – стало еще более опасным.
Спали мы по очереди и забывались сном не надолго. Каждому приходилось заботиться еще и о том, чтобы кто‑нибудь из местных ненароком не задумался о причине нашей явной усталости. Я засыпал и просыпался так часто, что заботы и тревоги перемешались в моем сознании с кошмарами сновидений.
Меня разбудил Мик. Он беспокоился за Фила, который, по его словам, пошел прогуляться на маковые поля. Мик выглядел подавленным. – Надеюсь, он сумеет справиться, – сказал он.
– Сумеет, – успокоил его я.
Чарли пребывала в том состоянии глубокого забытья, которое уже было нам знакомо, и, казалось, полностью отключилась от реального мира.
Я позволил Мику немного вздремнуть, а сам уселся около хижины, чтобы дождаться возвращения фила. Я решил снова взяться за Томаса Де Квинси. Не то чтобы меня вдруг потянуло к книгам – в моем состоянии мне было, разумеется, не до того, – просто я хотел внушить всем, будто настолько спокоен, что даже книжку могу почитать. Сидя у хижины в каком‑то трансе, я не забывал время от времени переворачивать страницу.
Когда Фил вернулся, он выглядел совершенно истерзанным. Вглядевшись в лицо сына, я вдруг угадал в нем прежнего маленького мальчика. Зайдя в хижину, я спросил:
– Можно я тебя обниму?
– Зачем?
– Просто мне нужно.
Он посмотрел на меня с явной неприязнью:
– Ты не находишь, что несколько запоздал с этим? Еще вчера ты пытался заехать мне кулаком по физиономии.
– Ну, я прошу тебя.
Я шагнул вперед и обнял его. Он разрешил мне приблизиться, но это было совсем не то, чего я ожидал. Фил повернулся ко мне боком, и я почувствовал, как он вздрогнул от моего прикосновения.
– Теперь иди поспи немного, – посоветовал я. – Сон врачует душу. – Возможно, что‑то в этом роде я только что вычитал у Томаса Де Квинси.
– Душу! – фыркнул сын, словно не признавая за мной права рассуждать о таких материях. – Душу!
И зашелся смехом.
Запрокинув голову, он хохотал как безумный, но затем внезапно остановился, и то, что он так резко оборвал смех, растревожило меня еще больше. Тем не менее он вымотался до такой степени, что улегся на циновку и позволил укрыть себя тонким одеялом.
В наступившей тишине, пока все спали, я надумал как следует осмотреть хижину и поискать ответа на вопрос: что именно может здесь удерживать Чарли? Какие препятствия стоят у нее на пути, пусть даже призрачные, воображаемые. Гигантский змей, обвивший дом снаружи? Или тень от бамбуковых стен, ведь она так похожа на решетку? Я пытался представить, что ей могло померещиться?
Положив голову к ней на подушку, я мысленно пробирался в ее сны, в ее кошмары, следил за ее полетом. Мне хотелось проникнуть в ее мир и встать на ее защиту. Но ничего у меня не получалось. Я вспоминал ту минуту, когда вошел в хижину и застал ее сидящей прямо и неподвижно. Теперь я задался вопросом: а вдруг то, что я тогда увидел, было обманом чувств? Ведь за гранью отчаяния мы способны поверить во что угодно.
Я снова представил, как она садится, скрещивает ноги, представил, что сейчас она мне все‑все расскажет…
И в это мгновение Чарли открыла глаза и с ужасом уставилась в открытую дверь. Я обернулся и сразу почувствовал: сейчас вздыбится пол и хижина резко завалится на меня, почти под прямым углом, и еще немного – и мы все не удержимся, скатимся в распахнутый дверной проем и заскользим вниз вдоль плоской земли, стукаясь о деревья, стремительно улетая все дальше в неведомый мрак.
Я вцепился в пол, чтобы удержаться, хижина качнулась обратно, выпрямилась, а когда я снова взглянул на Чарли, ее глаза были закрыты и она продолжала спать.

Позже, проснувшись, она обнаружила медвежонка Руперта, смотревшего на нее с бамбуковой стенки. Она ахнула, сняла его и крепко обняла. Затем как‑то странно притихла и спросила меня, зачем я его привез. Она давно уже и думать о Руперте забыла.
Я был доволен. Значит, она еще дорожила прошлым.
Немного погодя, когда заласканный Руперт наконец освободился из ее объятий, я подобрал его и решил снова подвесить на стенку. Тогда‑то я и сделал одно важное открытие. Отыскивая, где лучше пристроить медвежонка, я заметил как раз над изголовьем Чарли, в том месте, где бамбуковые шесты подпирали кровлю, какой‑то засунутый за гигантский табачный лист пакетик. – Ой, что это? – спросила Чарли.
Мне пришлось позвать на помощь Мика. Мы подтащили к стенке расшатанный столик, и я на него взобрался. Едва сохраняя равновесие, я дотянулся до этого пакетика, который оказался несколько раз сложенным обрывком бумаги. Спустившись, я ее развернул, а Мик придвинулся ко мне вплотную, чтобы тоже взглянуть на содержимое.
Потрясенные, мы оба молчали. Пока мы стояли, рассматривая находку, я слышал, как замедляется его дыхание; мне показалось даже, что он вообще перестал дышать. Моя рука, в которой была зажата бумажка, начала сильно дрожать, но не от страха, а от вновь нахлынувшего на меня гнева. Мик хотел взять ее у меня из рук, но я ему не позволил.
В центре листка была приклеена снятая «Полароидом» фотография Чарли. На снимке она была в купальнике и занималась тем, что мыла голову в реке, улыбаясь фотографу, который, по‑видимому, застал ее врасплох. На карточке было запечатлено радостное, счастливое мгновение, и снимок был сделан ранним утром, в золотистом свете.
На фотографии вокруг изображения Чарли были пририсованы фигурки демонов с выпученными глазами и свирепо оскаленными зубами. Нарисованы они были по‑детски неумело и могли бы показаться забавными, если бы не та их особенность, что у всех этих парящих в воздухе фигур торчали огромные пенисы, которые угрожали Чарли со всех сторон. Я стиснул зубы.
– Можно мне посмотреть? – спросила Чарли.
– Давайте‑ка обмозгуем все это спокойно, – предложил Мик.
Но спокойно все это обмозговать у нас, конечно, могло и не получиться. Я наконец позволил ему взять у меня фотографию, и он держал ее на расстоянии вытянутой руки, словно демоны могли спрыгнуть с рисунков и наброситься на него. Другой рукой он потирал свою толстую шею. Мик уж на что крепкий орешек – и то был потрясен. Я понял, что он прикидывает – сколько же еще таких сюрпризов здесь спрятано? А вслух он произнес:
– Давайте возьмем себя в руки и разберемся с этим делом.
Чарли подскочила к нему сзади и выхватила снимок из его руки.
– Правильно, – кивнула она, соглашаясь. – Давайте разберемся.
Мы немедленно приступили к поискам еще чего‑нибудь в том же духе, будто нашли в хижине змеиное гнездо. И обнаружили два похожих на первый снимка Чарли с пририсованными на них утрированно непристойными фигурками.
– Интересно, кому это понадобилось? – задумался Мик. – Кому вообще это могло прийти в голову?
Я понимал, что он имеет в виду. Неприятная находка могла значительно ухудшить наше положение в зависимости от того, кто за этим стоял. Я попробовал вычислить «художника». На первом месте среди подозреваемых был Кьем, деревенский знахарь и колдун– Но почему‑то мне казалось, что это не его стиль, и я решил на этот раз довериться своему чутью. В любом случае я смог бы проверить его реакцию, сунув ему под нос эту пакость.
– Кьем? – вопросительно произнес я.
– Нет, – возразила Чарли. – Это Као, тот самый, с бородой. Его отец колдует в другой деревне, но там его недолюбливают. Он хотел сюда перебраться, да место занято. С Кьемом они враждуют, я точно знаю. Здешние обитатели живут в мире духов и не просто верят в их существование, нет: они работают, отдыхают и развлекаются все время бок о бок с духами. Без этого они бы и дня не прожили. Они вызывают духов, чтобы те принимали участие в их судьбе.
– Ты так и поступила, Чарли, – сказал Фил, останавливаясь позади нее. – Все мы так поступили.

Я решил объясниться с Кьемом: если Чарли права и он к этому непричастен, думал я, вполне возможно, что он согласится мне помочь. Имелась и другая причина: мне нужно было выйти из дома и посмотреть, заподозрили что‑нибудь крестьяне или нет.
С этой целью я направился к маковым полям, упрятав фотографии с мерзкими рисунками в бумажник.
Мик и Фил остались с Чарли. Между тем деревенское радио надрывалось ревом тайской поп‑музыки. То, что раньше казалось просто досадным, теперь било по нервам.
Кьем, по обыкновению, трудился чуть в стороне от остальных деревенских жителей. Он, согнувшись, надрезал головки мака и, увидев, что я шагаю к нему, выпрямился.
– Кьем, – сказал я, подойдя ближе.
Не моргая, он спокойно смотрел на меня. Я открыл пачку сигарет и предложил одну ему. Сигарету он взял, но на лице у него все же оставалось подозрительное выражение. Он видел, что руки у меня дрожат. Я дал ему прикурить, и мы вместе задымили, не спуская глаз друг с друга. Затем я присел на корточки между высокими стеблями мака и жестом предложил ему сделать то же самое. Так он и поступил.
С моей стороны, должно быть, глупо было надеяться, что мне удастся его перехитрить. Люди на Востоке – мастера выдержки, а мое лицо, как я ни старался, для него было, конечно, открытой книгой.
Тем не менее я вынул из бумажника и показал ему фотографии, внимательно наблюдая за его реакцией. Кьем оставался неподвижным, только на лысине проступили вены. Он тяжело вздохнул и быстро что‑то залопотал, уронив руки на землю. Мне стало ясно, что он никогда прежде не видел этих снимков; но с другой стороны, – так, во всяком случае мне показалось, – ему, по‑видимому, было достаточно хорошо известно их значение.
Он задал мне несколько вопросов, оставшихся для меня непонятными. Я, в свою очередь, жестами показал ему, что нашел эти листки в хижине, под стропилами. Он ткнул пальцем в сторону деревни, и я кивнул. Он понял. Я обратил внимание, что он старается не касаться руками фотографий, как будто они могли причинить ему вред. Он показал, что мне следует снова положить их в бумажник. Затем собрал свои инструменты и дал понять, что нам нужно вернуться в деревню.

Очевидно, Кьем вознамерился сам осмотреть хижину, хотя и не пожелал в нее заходить. В этом он походил на Чарли с точностью до наоборот. Кьем просто просунул голову внутрь хижины. Я показал ему три места, в которых мы обнаружили эти снимки, и он сгорбился, словно внимательно к чему‑то прислушиваясь. Внезапно, без предупреждения он пустился наутек, как испуганный заяц. Я собрался было обсудить с остальными, что они обо всем этом думают, но тут увидел, что Мик показывает пальцем на улицу.
У нас появились новые заботы. В деревню вернулся Джек, и прибыл он в сопровождении пяти боевиков, вооруженных до зубов и карнавально украшенных маковыми цветами. У одного даже маковый венок был на голове. Приветствовать хозяина явился Као. Состоялся недолгий разговор, после чего Джек повернулся и двинулся дальше; вид у него был не слишком довольный. Сердце у меня в груди сжалось в кулак, когда Као с боевиками отправился обходить деревенские хижины.
Джек подозвал меня. Он держал в руках длинный хлыст. Может, это был хлыст погонщика слонов. Лицо у него было застывшим, как фарфоровая маска.
– Я слышал, тут кое‑что случилось вчера? Сердце у меня ушло в пятки. Я вдруг понял, что он все знает. Не могу сказать, почему это пришло мне в голову. Просто такое чувство – он знает. И я решил начать разговор первым:
– Джек, у вас есть дочь, и вы тоже встали бы на ее защиту. К нам в хижину зашел негодяй, и мы вышвырнули его вон.
Джек казался сбитым с толку.
– Мне рассказывали по‑другому.
– Не знаю, что вам рассказывали, Джек, только все случилось именно так. Я вам не лгу.
– Нет?
– Нет. – Во рту у меня пересохло и снова засосало под ложечкой.
Он долго пристально смотрел на меня.
– Что ж, в прошлый раз я вам поверил, но все же решил навести кое‑какие справки самостоятельно. – Я понятия не имел, о чем он толкует. – И знаете, похоже, насчет вашего консула вы мне не соврали.
– Не имею такой привычки.
Джек шагнул вперед и чуть ли не вплотную приблизил ко мне свое лицо. Я вспотел, но боролся с искушением вытереть лоб.
– Вы его часом не встречали?
– Кого?
Он бросил выразительный взгляд на хижину. Ясно было, что вопрос он задал неспроста.
– Вашего вчерашнего гостя.
– Нет. – Явная ложь застряла у меня в горле. Джек испытующе посмотрел мне в глаза. Один из деревенских псов выбрал именно этот момент, чтобы юркнуть под нашу хижину, и начал обнюхиваться, выгребая лапами землю. Я изо всех сил пытался сообразить, не выронили ли мы какую‑нибудь вещь, которую может найти собака: ботинок, ремень, головную повязку, нож.
– Он пропал.
– Да?
– Его не видели с тех пор, как Маленький Джон так его отделал.
– Понятно. Должно быть, он испугался, что я вам все расскажу.
Джек отступил на шаг.
– Не будем гадать. Вот он вернется, сам объяснит, что произошло.
– Зачем вы держите таких людей, Джек. – Я пытался задеть в его душе струнку «благородного разбойника».
Джек фыркнул:
– Он мой племянник. Глуп как пробка, и здесь его недолюбливают, но семейные узы, понимаете ли…
– Понимаю, – согласился я, хотя на самом деле думал иначе. Соленый пот щипал глаза. Пес выскочил из‑под хижины с мордой, перепачканной в крови.
Джек нагнулся его погладить:
– Что там у вас, крысы бегают?
– Да, – подтвердил я. – Крысы.
Джек резко повернулся, снова посмотрел на меня. В ушах у меня звенело, и голова грозила разлететься на кусочки.
– Сейчас у меня появились кое‑какие проблемы. Ваши мне ни к чему. Держите Маленького Джона на привязи, иначе я ни за что не отвечаю.
Мик наблюдал за нами из хижины. Как раз когда я собирался ответить, генератор дернулся и заглох. Джек ругнулся по‑тайски.
– Пойду посмотрю его, – поспешил я обнадежить Джека, который зашагал прочь от меня, на ходу щелкая кнутом по сухой земле.
Я чувствовал, что он злится не только из‑за нас. В его хозяйстве происходило что‑то куда более серьезное, а мы просто оказались в гуще событий.
Я заторопился к генератору с облегчением: наконец‑то я мог под благовидным предлогом отделаться от инквизиторских глаз Джека.
Он не знал. Подозревал, конечно, но не знал наверняка.
Что до генератора, то, похоже, кому‑то выпала редкая неудача в жизни – доставить в джунгли такую тарахтелку, которая то и дело выходит из строя, в то время как в девяносто девяти случаев из ста эти моторы могут вполне сносно работать. Я снял защитный кожух и, когда провел пальцами по проводам, вдруг понял, что дело здесь не в механике и не в проводке, а совсем в другом.
Изоляция кабеля была содрана, и цепь закоротило. Совершенно исключено, чтобы я не заметил этого накануне. Кто‑то здесь побывал и умышленно срезал изоляцию. Я припомнил предыдущие аварии и сообразил, каким образом «помогли» произойти каждой из них: развинченный колпачок свечи, листья в выхлопной трубе, теперь – изоляция. Все эти случаи – замаскированное вредительство.
Я отрезал поврежденный кусок, укоротив при этом провод. Генератор снова завелся и начал мерно постукивать. Отрезок я выбрасывать не стал, а положил в карман. Когда я вышел из сарая, в тени дверного проема своей хижины стояла Набао. Медленным движением она погладила свой подбородок, повторила этот жест и только потом растворилась в темноте за дверью жилища.
Это был знак.
Когда я вернулся, около нашей хижины возился Кьем. При нем были три глиняных горшка, в каждом из которых курился какой‑то вид тропических благовоний. Он захотел, чтобы Мик, Фил и я внесли эти горшки внутрь, и приказал нам поставить дымящиеся сосуды под теми местами, где мы обнаружили фотографии.
– Джек ничего не знает, – шепотом сообщил я Мику, когда мы втащили горшки в хижину. – А насчет этого бородача, так вот, имей в виду: поломки генератора – его рук дело.
– Откуда ты знаешь?
– Набао сказала.
– Надо выбираться отсюда, пока труп не откопали, – заключил Мик, одной рукой теребя шнурок от потерянного амулета, другой разгоняя дым благовоний.
– Мы попали в ад, – произнес Фил. – Вы заметили, какая красная здесь земля? Какая она красная! Из ада выбраться не просто. Совсем не просто. Хоть кто‑нибудь из вас это понимает?

33

Лицо Джека сохраняло бесстрастность, но во взгляде таилась злоба. Мерзкие фотографии, как попало разбросанные по столу, лежали поверх карты района, которую он изучал как раз в тот момент, когда Кьем привел меня в его хижину.
После того как наш колдун закончил кадить благовониями и жечь свечи, он убедил меня посвятить
Джека в это неприятное дело. Старик завершил странный ритуал, обойдя хижину задом наперед и установив рядом с дверью «домик для духа», миниатюрную копию деревенской хижины, в которую поместил крошечные бамбуковые фигурки птиц, рыб и животных. Затем, желая внушить мне, что надо делать дальше, он применил нехитрый прием: осторожно брал мою руку и шептал имя Джека – снова и снова.
Вначале я противился – по очевидным причинам – и старался всячески уклониться от общения с Джеком. Но затем, подумав, решил иначе: если я выложу перед ним свои проблемы, то, может быть, ему покажется менее вероятным, что я причастен к исчезновению его племянника.
Судя по активности бравых парней из отряда Джека, можно было предположить, что эта банда занимается перегонкой опия‑сырца в морфин и его транспортировкой по джунглям. Чарли рассказала мне, что процесс вторичной перегонки морфина в героин гораздо более сложен, требует серьезного оборудования и осуществляется в лабораториях,расположенных по ту сторону границы – в Мьянма или Лаосе. А может, и неподалеку от Чиангмая. У меня создалось впечатление, что Джек готовился к переброске крупной партии и я ему помешал, когда он был поглощен составлением маршрута.
Он сидел неподвижно, уткнувшись взглядом в фотографии с рисунками уродливых духов.
– Я хотел вам показать еще кое‑что, – поторопился я нарушить затянувшееся молчание. Я положил перед ним отрезок электрического провода с ободранной изоляцией. – В механизме генератора нет неисправностей. Его умышленно портит один из ваших людей.
Джек отвернулся и вперил свирепый взгляд в бамбуковую стену. От этого молчания я чувствовал страх. Его худощавое тело сохраняло полную неподвижность. Мне померещился запах раскаленного железа.
– Я три раза налаживал этот двигатель, и каждый раз он ломался. Вначале я считал…
Он оборвал меня:
– Возвращайтесь к себе в хижину и оставайтесь там. Ступайте.
Я поступил так, как было велено. Кьем семенил за мной следом.
Мик сидел перед хижиной и играл с детьми. Амулет они так и не нашли и теперь играли с ним в камушки. На этот раз никакого золотого сияния от его шевелюры не исходило. На лбу у него виднелись морщины, и вид был тревожный. Я понимал, что он, должно быть, сейчас пытается прикинуть степень опасности, которая грозит лично ему, а может, думает про Фила. В конце концов, они никогда не питали особой любви друг к другу. Несомненно, в глазах Фила Мик совершил абсолютно непростительный грех. И перед Богом, и перед людьми. Если тело найдут, Фила могло осенить, что Мик должен понести наказание. Во искупление греха, так сказать, и Мик, конечно, не мог отмахнуться от таких мыслей.
Мерцающим светом горел на крыльце десяток свечей, из хижины плыл дымок от благовоний, и его пряный запах порождал ощущение, что воздух становится плотнее. Увидев меня, Мик поспешно вскочил, горя желанием узнать, что произошло. Я рассказал ему все, что стоило рассказывать, а затем прошел внутрь хижины, чтобы взглянуть на Чарли. Полумрак хижины разгоняла еще дюжина похожих на тусклые звезды свечей. Коротко всхрапнув, она продолжала спать. Присев у ее ног, Фил читал в этом скудном освещении свою карманную Библию. Я примостился рядом и вскоре неожиданно для себя обнаружил, что поглаживаю ноги Чарли, совсем как в годы ее детства. Я смотрел на нее и пытался уловить отблеск той ангельской красоты в ночном полете сквозь облака, сотканные из золота и бархатной тьмы. Хотя сейчас я и понятия не имел о том, с какими тягучими кошмарами она встречается в своем сне. Но все равно сидел рядом и смотрел на нее.
– Неужели я недостаточно любил вас, Фил? Тебя и Чарли? Почему все так вышло? Или я любил вас слишком сильно? Я ведь не врач, не психоаналитик. Я не понимаю.
Фил покачал головой:
– Ты помолишься со мной?
– Нет. Я уже говорил тебе: у Чарли своя травка, у тебя – своя.
– Тогда, – поинтересовался он, – может, ты помолишься за меня?
Я уставился на него.
– Помнишь жалобу Милосердия, папа, когда Паломник проходил мимо? Оно ему сказало: «Привиделось мне, что сижу я в пустыне и оплакиваю свое окаменевшее сердце». – С этими словами он встал и вышел из хижины.
Вздох, который вырвался у меня в тот момент, был больше похож на стон. Мы дошли до того, что обмениваемся невразумительными цитатами, и это игра, в которой я постоянно терплю поражение. Я чувствовал, что Фил отгородил себе какой‑то недосягаемый уголок на небе точно так же, как это сделала Чарли.
– Доченька моя, – шептал я, поглаживая ее ногу. – Я пришел за тобой. Но как же мне достучаться до тебя? Как достучаться до вас? Я не знаю дороги, Чарли, но если б знал, ты же понимаешь, я бы кинулся к тебе и спас. Ты же знаешь, что это так! Ради тебя я прошел бы босиком по горящим углям!
Когда у меня уже челюсти свело от моего монолога, я вышел наружу и сел рядом с Миком обсудить, чего же нам ждать в ближайшем будущем. Спросил его, где Фил. Он не знал. Я‑то рассуждал так: после всего, что я рассказал Джеку, он, возможно, решит нам помочь. Какое‑то время мы помолчали, затем Мик пустился в рассуждения об экзотических фруктах, каких он прежде и в глаза не видел, и о том, что он собирается прихватить некоторые из них в Англию. Скорее всего он притворялся, чтобы поднять наше безнадежное настроение, и держался так, словно у него нет ни капли сомнения: все кончится самым благоприятным образом. На Лестерском рынке вся эта экзотика пойдет нарасхват. Говоря по правде, я в этом сомневался, но он продолжал трепаться в том же духе. И тут…
Щелк! Кнут Джека ударил по земле рядом с моей рукой. Красная пыль рассеялась как дымок от выстрела.
– Эй вы! Убирайтесь в хижину! Хватит с меня неприятностей от вас!
Кнут просвистел снова, но Мик и я уже вскочили на ноги. Позади Джека с ухмылкой стоял бородатый Као. Он откровенно наслаждался.
– Остыньте! – попытался урезонить бандита Мик. Ну, это он зря. Джек снова щелкнул кнутом, и тот обвился вокруг голой ноги Мика, повыше лодыжки. Мик отшатнулся, выругался и с трудом сохранил равновесие. Он шагнул вперед, но Джек уже направил на его голову пистолет.
– Где мальчик, толстяк? Ты знаешь, где мальчишка?
Мик был поразительно спокоен:
– Какой мальчик? Которого я из хижины выкинул?
Тут Као громко затараторил на тайском. С явным злорадством в голосе.
– Я вам про генератор не успел рассказать, – обратился я к Джеку, – а ведь это он его ломает.
Джек взглянул на Као, потом на меня, затем опять на Као; послеполуденный жар и сам воздух, казалось, уплотнились. Я ощущал, как начинают раскачиваться огромные невидимые качели, ускоряя неумолимый ход событий. С пугающей ясностью я почти услышал, как закрутились шестеренки в голове Джека, пока он сверлил глазами Као. Казалось, часть невидимого рисунка‑головоломки у него в мозгу вдруг нашлась и разом встала на место. Картинка оказалась собрана целиком.
Ствол пистолета был еще нацелен в голову Мика. Затем Джек опустил пушку:
– Убирайтесь в хижину и не выходите.
– Делай как он говорит, Мик. Пойдем в хижину. При всей своей вспыльчивости Мик не был дураком. Он отступил в хижину, как пес в конуру.
– Вы тоже! – закричал Джек. – Имейте в виду: если мотор еще хоть раз вырубится, вы – покойник. Слышали? Покойник!
С этими словами он ушел, оставив Као глумиться надо мной.
Као сложил пальцы в виде пистолета, прицелился в меня и щелкнул языком. Прежде чем уйти, он снова ухмыльнулся.
Оказавшись в хижине, Мик занялся своим вздувшимся багровым рубцом на ноге.
Чарли проснулась:
– Что здесь творится? Где Фил?
День тянулся нескончаемо долго. Я старался не прислушиваться к радиоприемнику, орущему во всю мощь. Пронзительное пение чередовалось с непродолжительными паузами, от каждой из которых сердце у меня готово было остановиться. Но к счастью, после каждой паузы начиналась новая песня, отдающаяся эхом с холмов. Сильнее всего меня волновало, куда мог подеваться Фил.
Я очень боялся, что Фил может нас подвести. Все‑таки мы были одной семьей. И кто его знает, не пришла ли в голову Фила безумная идея спасти свою семью ценой жизни человека, который членом нашей семьи не был. Серьезность, с которой Фил относился к своей религии, и тяжесть совершенного Миком греха делали эту возможность вполне реальной.
Ну и чем же все это может кончиться? Тем, что мы, забравшись в джунгли, оказались вынуждены пожертвовать Миком, лишь бы привезти Чарли домой? Никогда еще для меня не было так важно знать, что на уме у моего сына.
Я вернулся к Томасу Де Квинси, упорно стараясь отогнать лезущие в голову мысли и заодно отвлечь себя от жуткой неизвестности, которая, словно тень, упала на залитую солнцем деревню. Слова на странице проскальзывали мимо глаз, не привлекая внимания, и я уже отказался от попыток понять хоть что‑нибудь из этой книги. Но она, по крайней мере, помогала бороться с удручающе черными мыслями, от которых я никак не мог отделаться.
Я дочитал до конца «Исповедь» и перешел к незаконченным «Воздыханиям из глубины» , напечатанным в том же томе. Не знаю, что автор имел в виду, придумывая такое название, но должен сказать – там черным по белому излагались наиболее понятные идеи из всех содержащихся в этой невнятной и запутанной книжке. И в эту минуту посреди всех моих волнений, как озарение, открылся выход к свету. Де Квинси писал о Таинственном Толкователе.
Этот дух обитает, как говорится в книге, «в темных глубинах человеческой натуры: в страдании, страхе, мстительной ярости…» Более того, он может реально явиться, чтобы встать рядом с вами в определенные моменты вашей жизни.
Де Квинси впервые повстречался с ним, беспомощно наблюдая, как его ребенок мучается в болезни. На следующий день он заметил, что у ребенка произошел резкий скачок в развитии. Другими словами, он приобщился к знанию через страдание. Когда Де Квинси это понял, он и сам приобщился к мудрости через свое страдание. Тайна получила истолкование.
Теперь, вспомнив о Чарли, я это уяснил без всякого напряжения. Но у меня возникла чрезвычайно странная иллюзия: как будто Таинственный Толкователь следовал за мной по пятам из Англии и временами я смутно чувствовал его близость. В гостинице в Чиангмае или в буддийском храме, где я испытал необычное ощущение чьего‑то присутствия рядом с собой, когда сидел на корточках с закрытыми глазами. Той ночью, когда я бросился на парня, который хотел нас поджечь. Или даже прямо сейчас, пока я сижу и жду, что с минуты на минуту раскроется наша тайна.
Таинственный Толкователь вызывал страх, который помогал нам постичь смысл всех наших страданий и ярости, делал их не напрасными. Именно опиум, по словам Де Квинси, пробудил в нем это знание. Я положил книгу обложкой вверх, оставив ее раскрытой на недочитанной странице. Чарли проснулась, и, когда наши глаза встретились, я снова ощутил рядом с собой это странное присутствие; и тут на меня с такой силой нахлынуло чувство загубленной любви к детям, что я заплакал. – Ну, ну, не надо – успокаивала меня Чарли. – Не надо.

Уже на исходе дня Набао принесла нам кастрюлю с лапшой и поставила ее на стол. Выглядела она чрезвычайно подавленной. От ее обычной живости не осталось и следа. У меня сложилось впечатление, что она все еще на нашей стороне и у нее хватило храбрости, чтобы проявить о нас заботу. Однако она хотела побыстрее управиться с этим. В ее поведении не было ничего, что могло бы навести меня на мысль, будто ей что‑то известно.
Фил возвратился возбужденный до крайности. Он ходил прогуляться по полям.
– Испытывал ли кто‑нибудь из вас чувство потрясения? – спросил он.
Мы все обернулись, а он слабо улыбнулся:
– Как только мы здесь оказались, я испытал потрясение! Но это было не то. Я имею в виду, мы ведь не сразу здесь оказались. Мы падали сюда долго, даже не замечая своего падения. День за днем. Думали, так и надо, так и должно быть, а потом – бац! Вот когда наступает настоящее потрясение. Бац! И все, конец, приехали! Падать дальше некуда. Мы на нижней ступени ада. Здесь наше место.
– Фил, – прошептала Чарли.
Я тоже испытал это чувство падения – но по‑другому, не так, как он говорил.
– Мы должны все рассказать, – твердо заявил Фил. – Так было бы правильно.
– Нет, – решительно воспротивилась Чарли. Затем она подошла к Филу и взяла его за руку. – Из всех возможных сценариев этот – наихудший.
– Мы должны выстоять, Фил, – сказал я. – Все вчетвером. Возьми себя в руки.
– Я был в поле и говорил с Богом. Я спросил Его, надо ли нам покаяться?
– И что же Он ответил? – спросила Чарли.
– Он сказал: «Покайся. Расскажи все Руперту».

В сумерках явился Джек. Момент он выбрал – хуже не придумаешь. Фил был сам не свой от напряжения, и я боялся, что в любую минуту его может потянуть на исповедь. Нам уже пришлось вытерпеть зрелище – как Фил сидит на корточках и шепчет признание в лохматые уши медвежонка. Я не слышал, что он там говорил, но, заметив приближающегося Джека, предупредил Чарли, чтобы она держала Фила при себе, побеседовала бы с ним, успокоила.
Наблюдая за Джеком из хижины, мы видели, что он держит в руке полупустую бутылку «Джонни Уокера». С ним пришел и старик колдун Кьем.
– Будьте начеку, – выдохнула Чарли.
Мы с Миком вышли на крыльцо. Джек был без своего кнута, но с пистолетом в кобуре. Вместе со своим спутником он присел на корточки, затем поднял бутылку, отвинтил крышку и протянул Мику:
– Как нога?
– Болит.
– Вот, выпейте, полегчает.
Мы переглянулись, Джек сказал:
– Я приказал своему человеку остаться в сарае, он спрятался за перегородкой, там, где лекарства стоят, и, когда кто‑то попытался сломать мотор, мы его поймали.
– Это был Као? – вырвалось у меня. Мне было и страшно, и тошно, и в то же время я чувствовал огромное облегчение.
Джек посмотрел на меня с подозрением:
– Я сказал кто‑то, а кто это был, не ваше дело. Ясно? По крайней мере, теперь я знаю наверняка: этот кто‑то еще и фотографии вам подкладывал. Довольны? Во всяком случае одна из ваших проблем решена. С моей помощью, разумеется. А меня беспокоит только одно – мой племянник. Ну, сможете мне помочь?
– Не понимаю, каким образом.
– Вы его видели?
Я отхлебнул из бутылки большой глоток.
– Нет.
Этот обходительный Джек с его угощением нравился мне ничуть не больше, чем когда он размахивал кнутом.
Он повернулся к Мику:
– А вы?
– Нет. – Мик вытер губы.
Джек снова пристально смотрел на нас. Я чувствовал, как по мне течет пот. Внезапно он заявил:
– Вот Кьем тоже к вам по делу пришел.
Кьем слегка кивнул при упоминании его имени.
– Он говорит, что ему не нравится эта хижина, – продолжил Джек. – В ней полно злых духов. Говорит, их ваша дочь подманила. Единственный выход – спалить хижину дотла.
Сразу же у меня перед глазами встала крадущаяся в лунном свете фигура паренька с канистрой в руках. Что это? Джек играет со мной? Хочет исполнить волю своего племянника?
Он, как видно, внимательно следил за моей реакцией.
– Но мы не можем это сделать, – продолжал Джек, – потому что твоя дочь не хочет выходить из хижины. Поэтому Кьем собирается ей помочь. Полная луна будет стоять два дня, начиная с сегодняшнего. Благоприятная ночь для изгнания духов.
– Луна! – произнес Кьем, тыча пальцем в небо.
– Кьем говорит: ночью ваша дочь должна пройти через Ворота духов, чтобы Повелитель Луны перестал сердиться.
Я покачал головой:
– Вы сами знаете, Чарли не выходит из хижины.
В эту минуту на пороге, потирая руки, появился потный и возбужденный Фил. Джек говорил с Кьемом. Тот обращался непосредственно ко мне, а Джек переводил и при этом не выпускал Фила из поля зрения.
– Он говорит, вы ее отец. Только вы знаете, как ее уговорить. Дело семейное. Он говорит, что крестьяне помогут и он сам сделает все, что в его силах. Он призовет добрых духов, чтобы прогнать злых. Но без вас ничего не выйдет. Ему надо потратить много времени на приготовления, а от нее требуется лишь согласие пройти через Ворота духов в течение двух ближайших ночей, иначе время будет упущено. Он говорит, что ваша дочь лежит в утробе своего страха. Она должна родиться, а вам следует ей помочь.
На протяжении всего разговора Джек не отводил от Фила взгляда.
Кьем кивнул мне, после чего поднялся на ноги и заковылял прочь. Джек тоже встал.
– Пойду пошлю людей в джунгли искать мальчишку. А что с твоим сыном? – спросил он.
– Животом мается, – сказал я небрежно. – Понос. Джек развернулся и ушел. Я перевел взгляд с обливающегося потом Фила на хижину позади него. В дверях стояла Чарли. Она слышала все, что было сказано.
Позднее Кьем вернулся, чтобы заменить свечи и добавить благовоний. Он по‑прежнему отказывался входить в хижину, совершал недоступные пониманию обряды и возился с домиком для духов, вдувая дым через дверцу и развешивая крошечные колокольчики под крышей.
– Но нам же надо хоть что‑то предпринять, Чарли, – заявил я позже, когда мы все уже лежали в своих спальных мешках. По ее лицу пробегали тени, отбрасываемые пламенем горящих свечей. Казалось, она строит мне гримасы, и я осознал, как далеко осталось то время, когда она была ребенком. При таком освещении она выглядела постаревшей, сломленной, измученной заботами.
– Знаешь, девочка, похоже на то, что для тебя намечаются перемены к лучшему, – влез в разговор Мик.
Где‑то на улице, в деревне, забивали очередную свинью. Ее пронзительный визг был до ужаса переполнен болью.
– Я сама этого хочу, – проговорила Чарли. – Я хочу это сделать ради всех нас. Но не могу.
– Сможешь, если в молитве попросишь о помощи, – обратился к Чарли Фил. – Каждая молитва – шаг на пути к твоей свободе.
Чарли покачала головой, а я спросил, что она думает по поводу этих фотографий. Я предположил, что, может быть, ее здесь удерживает колдовство Као.
Я спросил у нее, как она считает, неужели Кьем действительно может справиться с духами и освободить ее? Что за дьявольщина, ведь все это дурацкие суеверия! Но ведь она попала от них в зависимость!
– Ты, по‑моему, чересчур уверен в том, что Као теперь не будет нам вредить.
– Думаю, – ответил я, – что этот дух впредь тебя не побеспокоит.
Филу этот разговор был крайне неприятен:
– Только один дух может нам помочь, и это Святой Дух. Что вы зациклились на демонах?
Ничего не упуская, я обсудил с Чарли то, о чем с помощью Джека поведал Кьем, – всю эту чепуху насчет того, что ей следует пойти на мировую с Повелителем Луны. О добрых духах и о злых духах. Мы попытались разобраться, как это все может нам помочь. Свинья визжала не переставая и все никак не могла умереть.
– У тебя есть шанс осознать свой поступок, – сказал Мик, – Нарушенное табу.
– Я осознала! – раздраженно бросила Чарли. – Ты думаешь, я не понимаю?
– Единственный путь тот, который указал Господь, – сердито возразил Фил.
– Но то, что он сказал… то, что он предлагает… – Мик никак не мог подобрать слова, чтобы выразить свою мысль. – Дело в том, что… Долго еще они собираются мучить животное?
Мы притихли в своих спальных мешках. Визг прервался, а потом снова начал набирать силу. Никто не произнес вслух ни слова, но, по‑моему, в этот момент до каждого из нас дошло: это была не свинья.

34

Я вздрогнул когда был сделан первый надрез, а Кьем широко улыбнулся. Он начал часто мне улыбаться, и это только добавляло беспокойства. Лезвие процарапало кожу бицепса в трех местах, теперь там выступили капельки крови, смешанной с синим красителем какого‑то тропического растения. Кьем осторожно переместил нож, на глаз определяя расстояние, и снова воткнул его мне в руку. Он пришел к хижине с рассветом, хлопая в ладоши, посвистывая и приглашая нас выйти наружу.
Отнюдь не понаслышке знакомый с салонами татуировки, Мик заметил:
– Я тоже однажды прошел через это.
– Не уподобляйтесь язычникам, – сказал Фил. – Просите избавление от лукавого!
– Ты когда‑нибудь дашь языку отдохнуть? – Я испытывал жгучую боль, и от бесконечных замечаний
Фила у меня просто зубы сводило.
– Да не трогай его, – прервал меня Мик, – оставь его в покое.
Фил вскоре ушел, все происходящее он считал варварством. Я по‑прежнему панически боялся, как бы он не натворил глупостей, но пока мне делали наколку, всех это здорово развлекло. Сначала через обряд прошла Чарли. От свежей татуировки ее рука опухла, и она то и дело пыталась потрогать рисунок, хотя Кьем ей это запретил. Набао раскурила для нее трубку, а я сделал вид, что не обратил на это внимания. Кьем предложил сделать нам одинаковые татуировки, чтобы сбить с толку злых духов, когда они выйдут из Чарли.
Сказано – сделано.
Джек, по‑видимому, назначил себе нового помощника. Он отзывался на имя Пу. Он единственный из боевиков ходил с пулеметной лентой на груди и достаточно причудливо изъяснялся на английском. Не знаю, что в это утро привело его к нам, но он присутствовал при татуировке, выражая одобрение и на?» шей выдержке, и умению Кьема.
– Он лечить, этот Кьем, да, вот ты хоть треснуть, – с энтузиазмом заверял нас Пу.
Лицо у него было все в морщинках, и зубов явно не хватало. Насчет возраста я терялся. У него был неопределенно средний возраст, и отличался он редкой болтливостью. Мне пришло в голову, что головорезом может стать любой – «размер значения не имеет».
– Меня раз змея кусать, Кьем лечить. Хорошо лечить. Я совсем умирать. Уууууу! Его трава знать, трава помогать. Он твоя Чарли хорошо лечить!
Пу мне и пояснил, зачем Кьему понадобилось сделать нам эту татуировку.
– Его сказать, ты нести дух. Ууууууу! Его сказать, тату помогать тебе искать дорога в мир. – Пу энергично кивал головой и улыбался.
У меня никогда не было татуировки. Большинство парней, которых я знал, Мик был из их числа, сделали себе наколки еще в школе и теперь их стеснялись. Нынче у молодежи это опять стало модно. Все эти кельтские руны и китайские иероглифы на обнаженных плечах придавали маменькиным сынкам такой залихватский вид, будто они только что перепихнулись за углом. А мне это всегда казалось глупым, да и сейчас кажется. Но у Кьема на этот счет были свои взгляды, и мне пришлось согласиться.
– По крайней мере, ты свою татуировку заслужила, – сказал я Чарли.
– Как мне следует это понимать?
– Вы, дети, любите татуировки как символ жизненного опыта. Только вот опыта у вас нет.
Чарли обиженно посмотрела на меня:
– Почему для тебя так важно постоянно смотреть на нас сверху вниз? А, папа? Почему?
Я не знал, что ответить, и, должен сказать, был несколько шокирован, когда Кьем достал из рабочей сумки резачок для маковых головок. Он положил его перед нами и, растерев какое‑то растение, приготовил из его сока темно‑синюю краску. Все это сопровождалось сложным ритуалом. Зажгли еще несколько горшочков с благовониями, у меня уже начинала побаливать голова от дыма. Кьем поднял свой резачок к небу и с полузакрытыми глазами пробормотал очередное заклинание.
Я посмотрел на Мика, собираясь что‑то сказать, но Пу жестом остановил меня. С его лица сошла улыбка.
– Не говорить ему. Не шутить ему. Не называть никакой слово. Один раз ты сказать, дух уходить. Где искать?
Смысла я не понял, зато отлично почувствовал содержащийся в предупреждении упрек.
Итак, Чарли выпало идти первой, только она никуда не пошла, а уселась в дверях. Точно так же как она отказывалась выходить, Кьем ни за что не соглашался войти, поэтому операция совершалась на пороге. Кьем извлек из своей сумки еще какую‑то местную траву и, размяв, втер ее в кожу Чарли. Это было что‑то вроде обезболивающего, однако она все равно сморщилась, когда он сделал первый неглубокий надрез.
– Больно?
– Терпимо.
– Откуда такая стойкость? – произнес я, постепенно раздражаясь.
– Спокойно, папа. У тебя все впереди.
Разумеется, было очень больно. Но с каждым тройным надрезом боль отступала. Я заметил, что, прежде чем обмакнуть свое орудие в краску, Кьем макал лезвие в какую‑то чашечку. Наверное, там был опиум, который и облегчал боль в руке, – небольшое вознаграждение за мои мучения.
Смотреть сверху вниз? Неужели действительно за мной такое водилось? Слова Чарли заставили меня снова вспомнить день, когда я ударил Фила. Это был не шлепок, не толчок, а довольно жесткий удар кулаком в челюсть, настолько сильный, что свалил его с ног. И не потому, что он испортил какую‑то книжку, а всего лишь из‑за того, что я разругался с Шейлой. Она тогда завела разговор, что неплохо бы поискать работу. Дети отнимают у нее все меньше времени, дома заняться нечем, а я, мне и сейчас стыдно вспоминать, сказал: «Нет, я против». Нет, нет и нет. Чарли в то время бегала и на танцы, и в драмкружок, проводила вечера у подружек, все меньше нуждалась в нас. А Фил, как раз ему стукнуло двенадцать, открыл для себя прелести онанизма, и я нашел у него под кроватью порножурнал. И тут еще Шейла заявляет, что не хочет от меня зависеть. Вот и вышел скандал. Ну а Фил? За что он получил от меня в челюсть? Из‑за порножурналов? Не такой уж я ханжа. К тому же, подумаешь, картинки! Делов‑то! Просто я ненавидел их молодость. Ненавидел. Потому что их молодость означала, что моя молодость прошла. Насовсем. И вместе с ней рассыпалось все мое маленькое игрушечное королевство. Навсегда.
Ох, Фил, как я жалею о том ударе. Я каждый день получаю сдачи. И потом, в свое время мне ведь тоже было двенадцать. Что ты об этом знаешь? Черт, ну как же болела наколка!

Пока Кьем работал, Пу болтал без передышки, и мы узнали кое‑какие подробности о Джеке и о его племяннике.
– Завтра ночь Джек идет через горы. Племянник потеряться. Большая задача, находить надо. Племянник Джек курить много трубка. Его отец сказать ууууууу! Джек, пожалста, взять глупый мальчишка, ты можешь, пожалста, давать ему ум? Так Джек давать ему ум, а он взять и сделать своя отряд. Джек сильно недовольный.
– С Као? – спросил я, в то время как Кьем делал мне новый надрез. – Они с Као собирались организовать свое дело?
– Тихо говорить! – Пу не хотел вспоминать о Као. – Может, племянник уже новый место ходить, новый дело делать? Джек проверять завтра. Может, день, может, три дня. Может, мириться, может, воевать. – Я поморщился, и Пу спросил: – Сильно болеть?
– Улавливаешь? – спросил я Мика.
– Ага, – ответил он задумчиво. – Улавливаю. Когда дело было сделано, Кьем стал собирать ножички в вышитую сумку, но Мик закатал рукав, показывая на свою руку. Кьем задумался, потом что‑то сказал Пу.
– Твоя дочка не имей, – засмеялся тот. – Ты не нести дух для она!
Мик все еще держал перед Кьемом свою мощную руку.
– Моя бояться! – воскликнул Пу. – Ты хотеть помогай друг, но дух слишком злой, тебе никак!
Кьем, по‑видимому, и сам не одобрял эту затею. Он сказал что‑то резким тоном, и Пу произнес:
– В тебе нет ее кровь. Дух сердиться и нападать, когда ты помогать своя друг.
Мик указал на руку:
– Давай. Чего уж теперь? Правильно я говорю? Кьем пожал плечами, развернул сумку и сосредоточенно начал осматривать его руку, выбирая подходящее место для наколки. Что бы я по этому поводу ни думал, я промолчал. С одной стороны, может, он хотел иметь сувенир, чтобы показать дома ребятам, а с другой – это мог быть его способ выразить нам свою полную поддержку.
Теперь у Чарли, у Мика и у меня был на руке один и тот же знак. Не китайские письмена, но что‑то похожее, и среди прочего на рисунке был изображен загнутый вверх полумесяц, видимо повторяющий очертания той четверти луны, которую, по мнению жителей деревни, похитила в ту памятную ночь Чарли.
Позже, когда выдалась спокойная минута и мы остались вдвоем, она сказала:
– Он ведь для тебя все, что угодно, сделает, так ведь?
– Кто?
– Кто? Кто? – передразнила она. – Ты думаешь, я о ком?
– О Мике?
– Да. О Мике. Он на все готов для тебя.
Я пожал плечами.
– Не могу представить, что может быть такой друг, – продолжала она. – Здорово. Вот так взять и пойти за тобой в джунгли. Не задавая вопросов.
– Он пришел спасти тебя.
– Ну что ты говоришь, папа? Спасти меня? Да, конечно, но ради тебя. Ты мне говорил, он все деньги для тебя взял? Он за тебя в огонь и в воду. Даже татуировку сделал.
Я инстинктивно потрогал свежий шрам на руке.
– И что?
Она скривила губы и, вероятно подражая моему голосу, переспросила:
– И что? Это все, что ты можешь сказать? И что?
– А ты хочешь, чтобы я запрыгал от радости?
– Ты хоть понимаешь, кто у тебя есть? Мне не нравилось, куда она клонит.
– Ты это к чему?
– Ни к чему, папа! Я просто хочу сказать, что это очевидно!
– Что тебе очевидно?
– Мик тебя любит. – Я закашлялся. – Папа, как слепой!
– Что ты хочешь сказать? – спросил я. – В каком смысле любит? Я же не голубой.
Чарли рассердилась:
– Как ты можешь так говорить? Как ты смеешь? Как?

То ли из‑за этой перепалки, то ли из‑за боли в руке, а возможно, из‑за всего вместе меня стало подташнивать, и я вышел наружу. Кроме того, запах благовоний тяжело на меня действовал. Еще я хотел найти Фила, узнать, чем он занимается на маковых полях? Мик был неподалеку от хижины. Он не пошел со мной: мы договорились не бросать Чарли без присмотра.
Поднявшись вверх по склону, я заметил, что мак начал отцветать. Я потерял счет времени, и пришлось, загибая пальцы, припоминать, сколько дней мы здесь провели. Невероятно, но мы были здесь всего шесть дней, а казалось, что уже месяца три позади.
Дело было к вечеру, крестьяне ушли в деревню, поля опустели. По большей части мак стоял с надрезанными головками, без лепестков. То, что в этом сезоне он созрел быстро, послужило, видимо, на пользу и Джеку, и жителям деревни. Они могли в короткие сроки собрать урожай и переправить товар. Джек сказал мне, что в следующий сезон эту деревню не будут использовать. Крестьянам приходилось постоянно менять плантации. Они пользовались партизанской системой земледелия.
Поначалу я нигде не видел Фила. В последнее время он все чаще поднимался выше по склону, наверное, чтобы быть ближе к Богу. Мысль о том, как он ходит туда‑сюда, разговаривая в голос, борясь со своей совестью в ожидании знака с небес, не давала мне покоя. Он был как бомба с часовым механизмом. Я знал, что мне придется сделать немыслимое усилие, чтобы вытащить нас отсюда, но что?
На некоторых маковых головках виднелись капли загустевшего сока в тех местах, где он продолжал сочиться, после того как сборщики ушли со своими орудиями. Я отломил от одной головки прозрачную восковую капельку и стал рассматривать. В ней искрился солнечный свет. Я понюхал опиум, попробовал на вкус, но ничего не почувствовал и стряхнул его с ладони.
Что касается Чарли, то я просто выбился из сил, придумывая, каким образом выманить ее из хижины. Я умолял ее вспомнить о домашнем очаге, пока меня самого не замутило от фальшивой райской картинки, которую нарисовал. Я испробовал все слова, но ничего не помогало. Я просто не мог достучаться до нее.
Фила я услышал раньше, чем увидел. Он стоял на коленях среди маков и громко молился. В бешенстве я кинулся к нему, но резко остановился. Фил выкрикивал, задыхаясь, первую строчку «Отче наш». Он едва успевал набрать воздух:
– «Отче наш иже еси на небесех… отче наш иже еси на небесех… отче наш иже еси на…»
Его лицо и молитвенно сложенные ладони были измазаны красным. Мне показалось, что он порезался, и я с криком упал перед ним на колени, но он, видимо, почти не замечал моего присутствия. Он дрожал и исступленно молился. Я поискал, откуда могла идти кровь, но не нашел порезов. Только приложив пальцы к его щеке, я понял, что он вымазан не кровью, а соком бетеля.
Я зажал ему рот ладонью.
– Фил! Фил! Сынок, ты нас выдашь! Выдашь!
– Ты мне уже не поможешь, папа, – еле слышно сказал он.
Я сплюнул в руку, пытаясь стереть краску у него с лица. Он отпрянул, но я повалил его на землю. Пришлось сесть ему на грудь, чтобы он не дергался. У меня не хватало слюны, а он отчаянно отбивался. Пока я вытирал ему щеки, он заплакал. Я чувствовал соленый вкус его слез, пытаясь слизнуть краску с его лица. Прижал его крепче и стал обтирать ему лицо футболкой.
Мне показалось, что он начал приходить в себя.
– Все в порядке, – сказал он.
Я тяжело дышал, вдруг внезапно успокоился и обмяк.
– Фил, тебя не должны видеть в таком виде!
– Я в порядке, папа. Я вас не подведу.
Он порывался встать, но я не хотел его отпускать. Наконец он грубо толкнул меня и поднялся на ноги.
– Пошли к хижине, – сказал я.
– Оставь меня. Я в порядке. Извини, я пойду почищусь.
Я был ему не нужен. Он медленно пошел к деревне.
Я остался один среди высоких маков и не видел для нас никакого выхода. Дела шли все хуже и хуже. А в голове у меня было пусто – ни планов, ни мыслей. И в тот момент, пока я так стоял во власти отчаяния, один из цветков внезапно обронил все свои роскошные алые лепестки. Не знаю почему, но у меня от этого кровь прилила к лицу. Потом с тихим шелестом упали лепестки с другого цветка, уже ближе ко мне. Наконец то же произошло с белым маком совсем рядом со мной. Волосы у меня на руках встали дыбом, словно от заряда статического электричества.
Мне в голову пришла странная идея, что маки говорят со мной или что кто‑то невидимый осторожно и не спеша приближается ко мне, желая встать рядом, и стряхивает по пути лепестки. Меня коснулся страх, но следом снизошло желанное облегчение.
Я узнал его.
Посреди высоких стеблей отцветшего мака, в рассеянном желтом свете затянутого облаками неба меня посетило откровение. Теперь я знал, что мне нужно делать. Мне надо было попасть в мир моей дочери, встать рядом с ней.
Там мне назначил встречу Таинственный Толкователь.

35

– Это полное безумие, – подал голос Фил из своего угла хижины. – Вы сошли с ума! Именно так это и происходит.
Он уже оправился после своей прогулки по полям. По крайней мере отмыл лицо и руки от сока.
– Ну, надеюсь, ты хоть отдаешь себе отчет, – сказал Мик.
Я промолчал. Разумеется, я не отдавал себе никакого отчета, передо мной была неизвестность. Но Мик беспокоился совсем по другому поводу. Ему самому хотелось принять участие в предстоящем эксперименте, его совершенно не устраивала роль стороннего наблюдателя. Конечно, если бы я предложил ему присоединиться, он сделал бы это не раздумывая. Ну, а толку? Нет, сейчас я хотел, чтобы он сохранял трезвый взгляд на вещи.
Руководила нами Набао. Она пришла со своими курительными причиндалами и почему‑то принесла пучок банановых листьев. Я попытался объяснить ей, что намереваюсь сделать, а она искренне старалась понять, что от нее требуется. Наконец я просто протянул ей пачку батов.
Чарли была недовольна, как я и ожидал.
– Что ты хочешь этим доказать? – Она ждала, когда Набао закончит свои приготовления, и быстро, нервно потирала пальцы, как будто пытаясь содрать с них кожу. – Кому? Для чего?
– Я просто хочу быть рядом с тобой, Чарли.
– Не надо. Я не просила.
В хижине горели свечи, дымились горшочки с благовониями. Кьем велел следить, чтобы они не погасли. Тем временем Набао скатала шарик из опиума и проколола его длинной булавкой. Пластиковой зажигалкой подожгла лучину и принялась разогревать опиум над огнем.
– Твоя взяла, Чарли. Некуда нам податься, и, уж если суждено пропадать, давай пропадать вместе. Я на все готов.
– Хочешь, чтобы я перестала курить травку?
– Нет. Хочу взглянуть на мир твоими глазами.
– Это просто глупо!
– Тебе можно, а мне нельзя? Боишься, я стану наркоманом?
– Папа, ты ничего не соображаешь. Просто так не подсаживаются. Для этого нужно время. – Она хрустнула костяшками пальцев и цинично добавила: – Над этим нужно работать.
– Сколько трубок ты можешь выкурить за один присест? – спросил я ее. – Десять? Пятнадцать? Двадцать пять?
– Двадцать пять и слона завалят, – сказала она. – Перестань. Мне ты не поможешь, а себе навредишь.
Тут взорвался Фил. Его лицо побагровело от злости. Оно напомнило мне резную тайскую маску.
– Я отказываюсь участвовать в ваших затеях! – крикнул он, стукнув кулаком по ладони. – С этого момента я не несу ответственности за то, что здесь будет происходить!
Его бессильная ярость на самом деле была довольно смешной.
– Ты чего раскричался? – сказал я. – Сядь лучше, почитай свои молитвы.
Но его распирало:
– Мик, ты знаешь, почему он это делает? Из зависти. Он всегда нам завидовал. Завидовал нашим возможностям, нашему образованию, завидовал нашей самостоятельности.
– Чушь, – сказал я.
Но Фил еще не выговорился:
– Когда я поступил в университет, он страшно мне завидовал, но себе не признавался. Потом, когда Чарли поехала в Оксфорд, его это задело еще больше. Как же так? Она и умнее его? Это его просто заедало! Он только и мог, что издеваться над нами. Издевался над ее друзьями, над моей верой. Постоянно. Он в этой зависти всю жизнь провел. И знаешь, чем он сейчас занимается? Соревнуется с ней, берет реванш!
Я уже был сыт по горло его показным страданием.
– Знаешь что, Фил? Меня тошнит от твоего нытья. А если честно, меня тошнит от тебя.
– Заткнись, Дэнни! – вдруг сказал Мик. – Оставь Фила в покое.
– Да я просто… – начал я.
– Слышал? Оставь его в покое и займись делом. Резкая нотка в голосе Мика заставила меня замолчать. Я взглянул на Чарли. Она скрестила руки на груди.
– Фил прав, папа. Почему тебе постоянно кажется, что между нами какое‑то соревнование?
К этому моменту первая трубка у Набао уже была разогрета и дымилась, но, когда я за ней потянулся, Фил меня опередил.
– Я тоже могу, – сказал он. – Не возражаете?
И глубоко затянулся. Глаза его увлажнились, но он задержал дыхание и не закашлялся. Я пожал плечами. Если Филу взбрело в голову присоединиться к нам, я не собирался с ним спорить. Мик осторожно забрал у Фила дымящуюся трубку и отдал мне.
Фил рухнул на циновку в углу хижины, совершенно разбитый и подавленный.
Настроение у всех испортилось, но отступать я не собирался. Я прилег на свой спальный мешок и устроился поудобнее. Глубоко втянул в себя дым, задержал в легких. Набао взяла банановый лист, оторвала черенок, положила на стол и стала готовить вторую трубку.
Я продолжал курить, пока не обнаружил, что зелье кончилось. В медной чашечке остался комочек пепла. Ничего особенного я не чувствовал. Заметил только, насколько пристальным стало общее внимание к моей особе. Мик наблюдал за мной, покуривая «Мальборо». Чарли смотрела на меня, поджав губы. Набао, занятая приготовлением второй трубки, время от времени поглядывала в мою сторону, избегая в то же время встречаться глазами с Чарли.
– Ну что, доволен? – спросила Чарли. – Ничего особенного, да? Молодец. Что бы я ни делала, ты можешь лучше.
Мы поменялись ролями, и ей это явно не нравилось.
Набао принесла мне новую трубку. Я снова глубоко затянулся и задержал дым. Набао оторвала еще один черенок и положила его рядом с первым.
Когда я выкурил третью, Чарли спросила Мика:
– Ты собираешься его остановить?
– Ты его не послушалась, а он меня слушать не станет, – сказал Мик.
Фил в отчаянии держался за голову. Я подавил смешок.
Чарли встала.
– Я не собираюсь оставаться здесь и смотреть, как он себя гробит – лишь бы кому‑то что‑то доказать.
– Отлично, – похвалил ее Мик. – А далеко собралась?
Это был хороший вопрос. Я попыхивал трубкой и смотрел на Чарли. Наши глаза встретились. Я предпочел ничего не говорить. Чарли покачала головой.
– Я даже не представляла, как крепко это в нем сидит, – призналась она, – до того самого дня, пока в университет не отправилась. Дай ему тогда волю, он бы поехал со мной и все бы лекции слушал. Только для того, чтобы я не знала больше него. Он этого терпеть не может.
Мик почесал голову:
– Да, не без этого.
– Меня удивляет, что у него вообще есть друзья, – сказала Чарли. – Ведь он не добрый человек. Он требует, чтобы у него на все разрешения спрашивали, и, если не спросили, замыкается в себе тут же. Он не спорит, не убеждает. Просто вычеркивает тебя из своей жизни, перестает внимание обращать. Вот я выросла и сразу стала ему неинтересна. Он меня замечать перестал. Аннулировал, как будто я не живой человек, а счет в банке.
Я усмехнулся, потому что не принимал эти жалобы всерьез. Казалось, они не меня обсуждают, а карикатуру какую‑то и не похожую на меня вовсе.
– Я заметил, – кивнул Мик. – Он иной раз насупится, слова не вытянешь.
– Он просто бесчувственный, – сказала Чарли. – У него чувств будто и нет совсем.
– Наверно, поэтому от него мама ушла, – добавил Фил.
– Как ушла? – обернулась Чарли. Это было для нее новостью.
– Да, он сам ее оттолкнул.
Я опять фыркнул. Все их нападки, разумеется, были очень обидными, но меня ничуть не задевали. Ведь они не относились ко мне. Могу сказать, что опиум здорово меня успокаивал. Никаких других эффектов не было. Каждый раз, когда Набао подавала мне трубку, она отрывала черешок от листа. Когда я взялся за пятую трубку, я начал думать, что на самом деле она мне что‑то не то подмешивает или, может быть, дозы слишком маленькие. Не мог же я совсем никакого воздействия не ощущать?
Я выкурил пять трубок – и хоть бы что. Правда, рука перестала болеть.
Чарли слушала Фила, который рассказывал ей про родителей, ну то есть про Шейлу и про меня, и лицо у нее было озабоченное, как будто я натворил что‑то, а исправить уже нельзя, поздно. Я часто видел такое выражение у Шейлы, когда дети были еще маленькими. Наверное, и у меня в те годы такое выражение тоже не раз бывало. Фил достал карманную Библию и стал размахивать ею у меня перед носом и при этом поучал меня, как уличный проповедник, читал мне проповедь о моей жизни. В ответ на это я опять рассмеялся. Потом я перевел взгляд на Мика; мне было интересно, почему он не смеется, но он довольно мрачно на меня поглядывал. Лицо у него было потное, глаза навыкате. Со стороны это было очень смешно. И от того, что они так серьезно ко всему относились, меня разбирало еще больше.
– Я не от опиума смеюсь, Мик, – пояснил я. – Опиум ни при чем. Просто у вас такие лица! Это надо видеть!
Его глупое молчание рассмешило меня еще больше.
– У тебя передозировка будет, если не остановишься, – предупредила Чарли.
– Иду на рекорд, – ответил я, и так остроумно, что даже сам засмеялся.
Чарли покачала головой.
То, что началось потом, я плохо помню. Я потерял счет выкуренным трубкам. Меня завораживал сухой шорох банановых листьев. Завораживал настолько, что я мог слушать его часами. Лист, шших, переворачиваясь, ложится, шших, на стол, за ним другой. Или они у меня в голове шуршат? Или Набао, шших, жилистой рукой раскладывает по столу сухие листья? Еще я удивлялся, что в забытье не впадаю. Чувство было совершенно другое. Мои мысли начали проходить у меня перед глазами, обрели реальность. То есть внутренний мир стал внешним, и наоборот.
И оказался совсем не таким прекрасным, как я его себе представлял. «Райское блаженство» – просто пустой звук, говорить не о чем. На самом деле здесь краски приглушенные. Я оказался в светло‑коричневом или темно‑оранжевом пространстве, практически совпадающем с привычным миром, только слегка смещенным, будто под углом. Двойное зрение.
– Наверное, это из‑за освещения, – сказал я вслух, пытаясь объяснить, что горящие свечи дают этот оранжевый отблеск, вводят чувства в обман. Мик что‑то ответил, но я не расслышал и переспрашивать не стал. Я думал о том, каким старым оказался этот мир. Невыразимо старым, отжившим, исчерпанным.
Можно подумать, что меня это пугало, но нет, напротив, я оставался совершенно спокойным, безразличным.
Хотя тут надо подобрать другое слово. Это не подходит. Безразличия не было. Древний мир опиума был мне приятен. Я еще не смог понять чем и вдруг почувствовал аромат. Да, я ощутил запах! Даже воскликнул: «Ха!» – когда вспомнил, вспомнил запах новорожденного младенца, его темечка. Ну да, это был тот же знакомый аромат застывшей любви, только удесятеренный.
Разумеется, нигде поблизости не было никакого ребенка. Запах шел от земли.
Мне было так хорошо, что не хотелось двигаться. По венам у меня текла не кровь, а мед. Но мне было так интересно рассмотреть, понять, лежать на месте я не мог. Я поднялся и вышел из хижины.
Или я так думал? Но я ведь был в маковом поле, хотя потом Мик сказал мне, что я действительно выходил, но на минуту и тут же вернулся и выкурил еще одну трубку. Минуты не могло хватить на то, чтобы так подробно все обдумать.
… Шших, рука перевернула листок.
Возможно, чувства обманывали меня, но я помню, как пришел на маковое поле и встал среди маков. Сборщики уже ушли, завершив дневные труды. Ноги у меня были ватными, руки обмякли, и, оказавшись в поле, я сразу сел на красную землю и уставился на надрезанные головки. Меня поразило число плачущих маковых головок. Опиум не просто капал, он проливался благодарными слезами.
Потом назад, в хижину. Чарли на этот раз тоже в слезах. И Фил на коленях рядом, с зажатой в ладонях Библией, шепчет мне на ухо молитвы, будто его кто просил. Шепчет, будто листья сухие перебирает.
Теперь я понял, любое горе оставляет на нас надрез. Холодными лунными ночами мы истекаем слезами как кровью, сочимся невнятным составом души, и он, застывая, густеет. Не знаю, кому это надо, да и о качестве можно поспорить, но кто‑то зачем‑то выходит наутро в поля и собирает вытекший за ночь сок. Если первый крик младенца вызван болью, значит, и первая капелька сока появится, едва он успел родиться.
Крик боли становится прославлением жизни. Затяжка, выдох.
Шших. Морщинистая рука перевернула листок. Да, но сборщики кто? В какой подворотне, в какой крысиной дыре можно встретить продавца, что украдкой продаст вам пакетик застывшей любви? Можно ли на этом заработать? А если всех подсадить? Человечество в муках за ночь прольется таким количеством сока, что наутро сказочным бандитам, спрятавшим лица под капюшонами, останется лишь соскрести все это с простыней. Только всех подсадить, весь мир. И название зелью придумать. Любовь.
Я любил Шейлу, любил Чарли, любил Фила. Затяжка. Переживал. Плакал. Смеялся. Выдох. Чем глубже затяжка, тем сильнее выдох. Наркотики. Алкоголь. Религия. Секс. Когда становишься старше, уже сложнее. Хотя музыка, песня, любая, в своем роде плач. Любовь – рыдание. Лежишь, стонешь, плачешь.
«Не плачь, папа, не плачь!» Это Чарли. Она расцепляет мои пальцы, сомкнувшиеся вокруг трубки. Где‑то шуршит листок. Шших. «Пожалуйста, не плачь! Я не могу видеть, как ты плачешь! Я не могу это вынести!» – «Я плачу?» Вот еще! Мне совсем не было грустно. Ни чуточки. По правде говоря, мне было все равно. Я видел, как мир течет жемчужно‑зеленой рекой под рассеянным желтым светом, и меня это не волновало. И слез не было, это был млечный сок маковых головок.
Я вспомнил то время, когда Чарли была совсем маленькой и плакала по пустякам, а я, чтобы она успокоилась, тоже начинал хныкать, и достаточно громко. Может, это и не самая хорошая методика, но срабатывала. Вид собственного отца, который давится в притворных рыданиях, отрезвлял ее, заставлял и на себя взглянуть по‑другому. Похоже, и сейчас так случилось.
Каким‑то образом я смог выйти из круга наших забот и бедствий. По правде говоря, я как‑то от них отрешился. Больше не думал о том, зачем курю опиум.
То есть я помнил, что это как‑то связано с Чарли, но все это отошло на задний план. Кроме того, в хижине были другие люди, много людей, и их вид мне не нравился. Некоторые из этих людей походили на насекомых. Один присосался к щиколотке Чарли. Я его взглядом убил. Я мог кого хочешь взглядом пополам разорвать. Кровосос дернулся и застыл, а я от смеха закашлялся, и Мик начал хлопать меня по спине, пока приступ кашля не прошел. – Хватит, – шептал он. – Хватит.
Я не собирался его слушать и потянулся за следующей трубкой. Глаза Набао были сладкими и черными.
Она положила на стол еще один сухой лист.
Чарли что‑то говорила мне, я не слышал, но видел, как слова текут у нее с губ тонкой ленточкой, испещренной письменами, завиваясь в воздухе. Я пробовал читать слова, но никак не мог сложить их вместе: «Почтальон, почесть, почту, почем, почуять, почуешь, почуял, почудиться, почему…»
И Фил туда же. Его слова жужжали готическими буквами, черным роем метались по хижине. «И пойди в землю Мория, и Господь усмотрит себе агнца, и не пожалей сына твоего, единственного твоего…»
Душный, дымный, слоистый воздух наполнился массой слипшихся бессмысленных слов.
Рука перевернула сухой листок.
Я хотел узнать, ведется ли счет. Я стоял на маковом поле и Повелитель Мака ответил: «Не было случая, чтобы мы сбивались».
Он был похож на Кьема, хотя выше ростом, метра два наверное, и худой. На плаще у него были вышиты красные, лиловые и белые маки, крупные и жесткие, а лицо как потемневшая морщинистая маковая головка. От него пахло дымом, и у меня уже начала кружиться голова. На ногах у него было по десять пальцев, глубоко увязших в потрескавшейся красной земле.
Я заметил Фила на вершине холма. Он бежал, бежал вниз через маки, ревел и на бегу сдирал с себя рубашку. Я как будто видел это в замедленной съемке, пока он пробегал мимо. Потом он скрылся за холмом.
Его поведение было неуместно, я смутился. Повелитель Мака смотрел на меня, как будто я должен сказать, а я не знал что и спросил: «Урожайный выдался год?» Глупо прозвучало, но больше ничего в голову не приходило.
Его насмешил мой вопрос. «Теоретически», – ответил он. Мне тоже стало смешно. И мы долго от души хохотали, я и Повелитель Мака.
Татуировка у меня на руке прямо сверкала, так что у меня было чем гордиться.
– Можно мне ее забрать? – спросил я его. – Ты ведь знаешь, я ее люблю.
– Это не аргумент, – сказал он, – но я спрошу у сестры.
– У сестры?
Он плавно поднял похожий на маковую головку палец к небу:
– У Луны.
– Понятно. А ты можешь взять меня вместо Чарли? – предложил я от чистого сердца.
– Не хотелось бы тебя огорчать, – он повернулся ко мне, и я заметил, что глаза его увлажнились, – но ты не вполне годишься.
И тогда я заметил, что он плачет. Густые, белесые слезы текли по его кожистому лицу. Потрясающее было зрелище. Я почувствовал, что он стыдится своей слабости, и уже собирался спросить, что он имел в виду, говоря, что я не вполне гожусь. Возможно, он думал, что Чарли из‑за этого здесь и застряла?
Что это я виноват? Что я только о себе и думаю, в том смысле, который в это и Чарли вкладывала, и Фил? Он что, тоже так считает? Я‑то, наоборот, только о них и думал. Отец, он ведь как маковая головка. Каждый день у меня появлялся свежий надрез и проступала моя любовь к ним, и они не отступали от меня ни на шаг. А потом я почувствовал, что они уходят, испугался, что, чего доброго, не вернутся, и сок перестал течь.
Это тяжело, хотел я сказать Повелителю Мака. Очень тяжело. Они оказываются у тебя в ладонях беззащитные, розоватые, как хрупкие ракушки со дна темного, бесконечного моря, – мелочь, одним словом. Но прежде чем ты успел выкурить трубку, смотришь, а они уже выросли. Я ведь их толком и научить ничему не успел. А я хочу их учить, потому что мне нужно, чтобы во мне нуждались.
Но мне так и не удалось поделиться этим с Повелителем Мака, потому что я снова оказался в хижине. Фил в углу на коленях, без рубашки, читал молитвы. Мик пытливо меня разглядывал. Потом Чарли подняла крик и ударила в грудь, но я ничего не чувствовал, как будто это она не меня бьет, а кого‑то другого. Мик с Набао оттащили ее от меня, при этом, насколько помню, я что‑то ясно и доходчиво объяснял.
Понимаете, мне хотелось ее успокоить и сказать, что, раз уж меня надрезали, я должен выделять сок и что она была права, а я – дурак. Был день, еще задолго до ее отъезда в университет, когда я понял, что мои дети выросли, и замкнулся. Это была самозащита. Мне тогда показалось, что я могу быть сам по себе. А теперь я хотел объяснить ей, что понял, как можно жить, что любовь нельзя дозировать, нельзя отмерять.
Но теперь все в порядке, хотел я ей сказать, теперь‑то я понимаю. Чем глубже затяжка, тем легче выдох. Мне пришлось так долго сюда идти, и все для того, чтобы сделать на себе надрез. Но я не мог ей ничего толком объяснить. Слова сплетались на моих губах, и мне не удавалось передать ей всю глубину мысли. Я смотрел, как она плачет. Вот и в детстве она часто ревела по пустякам. И протянул руку за трубкой. Шших.
Морщинистая рука перевернула лист.

36

После опиумного марафона я заснул, вернее, он плавно перетек в сон. На следующее утро я проснулся от того, что Чарли протирала мне лицо мокрой тряпкой. Я был липкий от пота и, взглянув на нее, попытался проморгаться. Хотя голова у меня вроде пришла в норму, зрительное восприятие было еще нарушено. Предметы излучали мягкий свет, а в углах лежали тени. Чарли сидела закусив губу и на меня не глядела. Морщинка над переносицей стала у нее глубже.
– Наш герой проспался, – объявила она. Мик был на улице.
– Ну что? – приветствовал он меня, входя в хижину. – Живы будем, не помрем?
Это была фраза, которую я мог бы от него услышать после восьмой кружки пива в «Клипере».
Кроме странного ощущения в глазах, никаких болезненных симптомов у меня не было. С похмелья обычно хуже бывает. А сейчас как будто все внутренности слегка растянулись, со зрением неважно, и в горле пересохло.
– Дайте попить, – попросил я.
Чарли не отреагировала, как бы говоря «встань да возьми», но Мик принес мне воды. Я выпил и тут уж пришлось вставать, потому что просто лопался мочевой пузырь. Я еще выйти не успел, как Чарли спросила:
– Ну и что в результате? Что изменилось? Я остановился:
– Да, на самом деле многое изменилось.
Чарли и Фил сердито уставились на меня, а я махнул Мику, чтобы он тоже вышел. Он проводил меня до загородки.
– Не знаю, что ты имел в виду, Дэнни, – сказал он после того, как я облегчился, – но, по‑моему, мы с места не сдвинулись.
– Нет, сдвинулись, и еще как.
Я мог вспомнить большую часть того, что видел, с абсолютной ясностью; вот только не был уверен – что на самом деле происходило, а что только под воздействием опиума казалось реальным.
– Расскажи, что ты видел, Мик. Он почесал голову:
– Ты что‑то бормотал. Чарли не могла смотреть, как ты с ума сходишь. Я за ней смотрел. Сначала она притворялась, что ей плевать, но дергалась. И Фил тоже из себя выходил, глядя на тебя. Он побежал за тобой на поле, и я за вами пошел, привел его обратно. Потом Набао решила, что с тебя довольно. Начала на меня поглядывать. Ты хотел еще трубку, но я сказал Набао, не надо тебе трубки давать. Тебя же тошнило. Выворачивало по‑страшному, Дэнни. Честное слово.
Тошнило? Я не помнил. Внезапно у меня в голове мелькнуло, как Фил бежит по маковому полю, стаскивая с себя рубашку.
– А сколько трубок я выкурил?
– Сам посмотри.
На циновке еще лежали банановые листья. Я насчитал пятнадцать черенков.
– Ты мог себя угробить, – сказала Чарли.
– А мне понравилось. Я бы вечерком повторил.
– Вот уж! – воскликнул Фил.
– Нет, Фил, – сказала Чарли. – Так быстро не подсаживаются. Он еще ничего не понял.
Ее уверенность в собственном превосходстве раздражала меня.
– Я‑то как раз много чего понял, – завелся я. – Да, много. Рассказать вам? Могу. Вот, например, чего хочет отец? Хочет просто любить своих детей и в ответ хочет, чтобы его просто любили. А это оказывается сложно. Он надеется, что дети, когда вырастут, продолжат его жизнь. А с какой стати им продолжать его жизнь, когда у них своя есть? Но он все же вправе надеяться, что они сохранят общий язык, язык, на котором смогут по‑прежнему понимать друг друга.
Я чувствовал, что говорю слишком напыщенно, но остановиться не мог. Да я и не выбирал слов, они сами меня выбирали и срывались у меня с губ с таким звуком, будто ткань лопается. Что‑то у меня внутри надламывалось, обрывалось.
– Почему у меня даже этого нет? Почему я не понимаю своих детей? На каком языке вы говорите? Где вы его взяли?
Что‑то во мне ожесточилось, но не против Чарли, а против ее позиции. Что касается опиума, я понял, как он хорош, как он чертовски хорош. Он мне понравился, и это только меня касалось, лично. Это был мой пусть слабый, но зато самостоятельный протест, и он стоял вровень с ее протестом. Был ничуть не хуже, чем у нее, у него, не важно у кого. И в этом была такая роскошь, такое царственное бесстыдство, такое отсутствие предела, что падение становилось бесконечным. Можно было падать, падать и падать и, если попросят поменять проводку в аду, не раздумывая согласиться.
– Я сам виноват. Я каким‑то образом заставил своих детей носить маски и разговаривать на дурацком языке. Вы его сами выдумали, чтоб только со мной не общаться. Но я еще не понял, чем же я вас так напугал?
– Папа, прекрати, – сказала Чарли.
– Прекрати? За два года тебе не пришло в голову из элементарной вежливости позвонить нам домой, сообщить, что ты в порядке!
– Неправда. Я все время звонила маме, пока сюда не попала.
– Что?
– Да. Ты просто не знал.
– Что? – Меня как оглушило.
– Ну, я просила не говорить тебе. Я была так зла на тебя. Сейчас это кажется глупым.
От этой новости все у меня как‑то перевернулось. Я даже не знал, что сказать. Значит, Шейла общалась с Чарли у меня за спиной, а я ничего не знал. Они решили на два года без меня обойтись. Я посмотрел на Фила:
– А ты?
Я видел, как он кивнул и сложил ладони, пытаясь найти ответ. Чарли потянулась к моему плечу.
– Не трогай меня! – сказал я срывающимся голосом. – Я не хочу, чтобы ты меня трогала!
У меня на циновке лежал солдатский нож. Я поднял его.
– Знаешь, каково это – услышать такое? Я тебе покажу. Это вот так. – Я сжал лезвие пальцами и выдернул нож. Ладонь тут же разошлась глубоким пузырящимся надрезом. Прежде чем они успели остановить меня, я выскочил из хижины, совершенно потерянный.
– Папа! – закричала Чарли.
Она бросилась за мной.
– Папа! Вернись!
Я остановился. Она сбежала с крыльца и кричала:
– Папа!
Я сжал руку, чтобы остановить кровь, льющуюся на красную пыль. Боль обжигала, но вдруг резко прошла. Я посмотрел на Чарли:
– Ты вышла из хижины?
Она в ужасе подняла лицо к небу. Потом снова взглянула на меня, приоткрыв губы. – Да.
Мы стояли на Млечном Пути, смотрели друг на друга, менялись галактиками космического пространства, и, когда она наконец вернулась в хижину, я зашел следом за ней. Она приложила мою ладонь к губам.
– Чарли, – сказал я, – ты сможешь?
– Я смогу, папа, – ответила она. – Сегодня смогу.
– Чарли, родная моя. – Я обнял ее. – Фил, иди к нам. – Он подошел, и я положил окровавленную руку ему на плечо. Они уже испачкались в моей крови. Мы прижались друг к другу, обнявшись, в каком‑то полном опустошении. Я только чувствовал, как ладонь пульсирует и болит.
Мик, глядя на нас, прищелкнул зубами.

Позже, когда мне перевязали руку, я отправился на маковое поле. Крестьяне провожали меня странными взглядами, а я все пытался привести мысли в порядок. Мне не удавалось понять, приходил ли я сюда вчера на самом деле или мне это только привиделось. Я искал место моей встречи с Повелителем Мака, разглядывал красную почву, надеясь обнаружить хоть какие‑то оставшиеся следы. Детали нашего разговора начали забываться, и сама встреча походила теперь на мозаику, красочные фрагменты которой то ли осыпались, то ли раскрошились и никак не хотели складываться вместе.
На обратном пути я наткнулся на Мика. Он разговаривал с Пу, остановившись неподалеку от радиоприемника. Мик подозвал меня:
– Ну, что? Сегодня ночью Чарли пройдет через Ворота духов, так?
– Так.
– А праздник у них, я думаю, до утра затянется. Пока суть да дело, этот паренек выведет нас на тропу и покажет, как до Чиангмая добраться. Я уже с ним договорился. Верно я говорю, Пу? – Мик похлопал по бумажнику.
Пу покачал головой:
– Я не быть уверен.
– Может, зайдем в сарай? – предложил я.
Мы втроем зашли в генераторную, где все еще стояли коробки с «Калполом». Присели на корточки. Мик вытащил пачку долларов и показал деньги Пу.
– Это задаток, – сказал он, отсчитав несколько банкнот, – а это потом.
– Ууу… – сказал Пу. – Не быть я уверен. Джек узнать, сразу убивать.
Мик еще раз показал ему деньги. – Ууу!…
Мик повернулся ко мне:
– Пу говорит, когда Чарли пройдет через Ворота, начнутся песни, пляски, веселье. Праздник Полнолуния, одним словом. Для нас это самый удобный момент, чтобы ускользнуть. Другого такого случая не будет. Никто ничего не заметит. И Джек в отъезде. Вот Пу приведет нас к реке и дальше на плотах…
Я особого энтузиазма не испытывал. Думаю, что Джек прекрасно знал, что случилось с его племянником. И завести нас в джунгли, подальше от крестьян, которые к нам в принципе нормально относились, было бы для него страшно выгодно.
– Да что с тобой творится? – прошептал Мик. – Ты только подумай, Дэнни! Только подумай! Нам позарез надо сматываться отсюда, пока этот головорез не вернулся. Ждать‑то нам нечего. Они, того и гляди, на труп наткнутся. Мы переправимся через реку, а там нас грузовик будет ждать. Пу все устроит.
– Интересно как? – полюбопытствовал я.
Пу расстегнул нагрудный карман и вытащил телефон.
– Селефон! – радостно объявил он.
– Кроме того, пока ты гулял, тут такое случилось! – Мик протянул мне на ладони свой амулет. – У хижины нашел!
– Ну это меняет дело, – сказал я. – Поздравляю! Мне не очень‑то нравилась затея Мика, но, с другой стороны, он был прав. Упускать такую возможность мы не имели права.
– Так, значит, ты нам поможешь? – спросил я Пу. Пу почесал подбородок и еще раз взглянул на пачку долларов.
– Ууууууууууу! – сказал он.

Мы провели тяжелый день. Чарли спала урывками, ей снились кошмары, она вскрикивала, махала во сне руками и потела. Я сидел рядом с ней и гладил по ноге. Как она поведет себя вечером, я и представить не мог. Мы коротко посвятили Фила в наши планы, и он отправился бороться со своими демонами.
В целом все могло получиться. Мы не могли больше ждать, это становилось опасно. Я пытался разбудить Чарли и поговорить с ней, но ничего не вышло, она спала как убитая.
Кьем появился к концу дня, снова поджег благовония в горшочках, совершил в хижине свои ритуалы, напевая при этом что‑то ритмичное.
– Луна! – сказал он мне. – Луна! – Он хотел, чтобы я был готов. Еще он жестами попросил некоторые личные вещи Чарли, и я дал их ему.
Перед наступлением темноты Набао принесла нам свой суп с лапшой, но ни у меня, ни у Чарли аппетита не было. У нее так громко бурчало в животе, что мы с Миком проводили время на улице, чтобы не смущать ее. Мик тоже вел себя странно. Он притих и постоянно крутил в пальцах свой амулет.
– В чем дело, приятель? Он глубоко вздохнул:
– Помнишь буддийского монаха в Чиангмае?
– Ну и что?
– Я все думаю об одной его фразе. Он сказал мне, что, когда горшок разобьется, он вновь становится глиной. Ущербное становится целым. Странно, да? Вот Чарли думает, что проступок оказал влияние на луну, и та стала ущербной. И тут появляюсь я, а на амулете у меня лунный месяц. Я теряю этот амулет, а сегодня, в канун полнолуния, нахожу его. Это же все неспроста? Что‑то за этим стоит?
– Ты это к чему?
Я заметил, что Фил внимательно слушает.
– Мик считает, что это знак. Как будто нам суждено было оказаться в это время в этом месте, да?
Я пристально посмотрел на него:
– Мик, приди в себя!
Он многозначительно взглянул на мою перевязанную руку. Потом повернулся к Филу и поднял бровь.

Наступили сумерки, и сразу похолодало. Я понял, что вот‑вот что‑то должно случиться, поскольку внезапно выключили радио, и на этот раз я знал, что дело не в генераторе. Затем я услышал шум снаружи и вышел на крыльцо. Со всех концов к нашей хижине собирались крестьяне: мужчины, женщины, дети – даже древние старики, которых я раньше не видел. Двое или трое мужчин высоко держали горящие факелы, а у остальных, даже у самых маленьких, в руках была посуда, в основном алюминиевые кастрюли или плошки. Жители выстроились в два ряда, образовав проход вдоль улицы. На дальнем конце прохода стоял Кьем.
Кьем издал какое‑то улюлюканье. Когда он замолчал, жители стали часто‑часто бить в свои кастрюли и котелки палками, ложками, чем придется. Я поднял глаза на луну. Она была полная, как серебряная тыква, и висела невероятно низко над землей.
Я зашел в хижину.
– Началось, – сказал я.
Я не знал, что будет дальше. Это зависело от Чарли. Потом у двери послышался шорох и треск и с другой стороны стены – такой же. Это крестьяне отрывали от хижины бамбуковые жерди, расширяя нам вход, как будто решили разобрать хижину.
– Ой, нет! – воскликнула Чарли. – Не надо! Набао сидела рядом и гладила Чарли по руке. Она знала, уже приготовила трубку с опиумом для Чарли.
– Да, ей это понадобится.
Пока Чарли курила трубку, одна за одной отрывались от стены бамбуковые жерди. Я полез в рюкзак и кое‑что вытащил из него, припасенное мною как раз на этот случай. Это был мой прием черной магии.
– У тебя, Чарли, украли это, пока ты здесь была. На, возьми.
Это был ее паспорт, который отдал мне в Чиангмае Бразье‑Армстронг. Я держал его открытым на странице с фотографией.
Я рассуждал так: если местные обитатели верят в магическую силу фотографии, то, по их понятиям, украденная душа должна сейчас вернуться к Чарли. Дрожащей рукой она взяла у меня паспорт.
На снимке милая молодая девушка улыбалась в камеру. Фотограф снял ее вот‑вот готовую расхохотаться. Снимок был сделан за две недели до ее восемнадцатилетия.
– Видишь? – сказал я. – Это моя девочка. Она еще не выросла.
Думаю, я хотел сказать, что такой она была, когда я еще что‑то значил в ее жизни. Чарли посмотрела на меня и спросила:
– Все будет хорошо, папа? Правда?
– Конечно. Я ведь тебя нашел. – Я засунул паспорт в кожаный мешочек и повесил ей на шею. – Дело ведь не в фотографии, слышишь? Все дело в любви, Чарли. Нас любовь спасет. Правильно я говорю, Фил?
– Правильно, – отозвался Фил.
– Так и есть, Чарли, – кивнул Мик. – Так и есть. Грохот кастрюль снаружи нарастал, становился все более нетерпеливым. Жерди отлетали со стен теперь уже со всех сторон.
– Вот. – Мик повесил свой амулет на шею Чарли.
– О Боже! – Теперь уже Чарли задрожала, заливаясь слезами. – О Боже!
– Возьмешь? – спросил Фил. Он хотел, чтобы она взяла его карманную Библию.
Чарли вцепилась в книгу, и Фил, казалось, получил громадное облегчение.
– Чарли, – сказал я. – Я горжусь тобой. Все у тебя получится. – Глаза у нее были закрыты, но она покивала мне. Я действительно начал думать, что она справится. – Мне бы тоже затяжка не помешала, – добавил я и сделал небольшую затяжку. Чарли засмеялась, но это был истерический смех, почти содрогание.
– Похоже, я сама не дойду, – сказала она слабым голосом.
– Мы тебя отнесем, – сказал Мик. – Ты как, не против?
Она кивнула. Одной рукой она сжимала кошелек с паспортом и амулет, другой – Библию. Мы с Миком подхватили ее с двух сторон и поднесли к порогу. Фил шел следом за нами, равномерно дыша мне в затылок. Когда крестьяне увидели нас на пороге, грохот и шум усилились. Я даже себя слышал с трудом. Чарли обняла меня за шею, спрятав голову у меня на груди.
– Ну, давай, – сказал я Мику. – Я ее отнесу. Боль обжигала мне руку, но я хотел этого, хотел чувствовать боль оттого, что ее несу.
– Мы за тобой, – сказал Мик. – Да, Фил?
– Да, – откликнулся Фил.
Чарли била страшная дрожь, когда мы выходили. Я боялся, что у нее начался припадок. Грохот в ушах усилился, и казалось, что огромная луна вот‑вот рухнет на наши головы. Перед нами стоял Кьем в сказочном наряде, как привидение в лунном свете. На нем была шляпа, расшитая маковыми лепестками, и длинный халат. Пояс у него был украшен серебряными кружками и смахивал на рыбью чешую. На шее болтались круглые серебряные амулеты, а в руках были деревянный посох и еще один серебряный диск. Он подошел к Чарли и дотронулся до ее подбородка, чтобы она взглянула ему в лицо. Когда она открыла глаза, он поймал ее взгляд. Что‑то в этот момент произошло. Я почувствовал, как она безвольно обмякла у меня в руках. Диковинный облик Кьема заставил ее в изумлении открыть рот, и не в последнюю очередь оттого, что на шее у него висел плюшевый медвежонок.
– Руперт! – выдохнула Чарли.
– Нуда.
Кьем поманил нас, повернулся и медленно повел сквозь грохочущий, лязгающий, стучащий шум толпы. Я заметил Пу. Он выглядел встревоженным.
Кто‑то выносил наши вещи из хижины. Кьем шагал мучительно медленно, и, стоило нам пройти немного, как строй за нами распадался и жители, стоявшие там, забегали вперед, не забывая при этом колотить в кастрюли. Я чувствовал себя сбитым с толку и в то же время странным образом будто под защитой этого шума. Как на островке в ночном море.
– Ты здесь, Мик?
– Иду, иду!
Мы тащились вперед, а огромная, нависающая луна светила на нашу удивительную процессию. Возможно, дело было в затяжке опиума, которую я сделал, прежде чем выйти из хижины, но все происходящее виделось мне как будто сверху и казалось необъяснимым: Кьем вел нас, почти пританцовывая, я следовал за ним с Чарли на руках, Мик шагал сзади, а Фил замыкал шествие и на ходу читал псалмы. По мере того как мы приближались к Воротам духов, я видел, как за спинами крестьян кто‑то копошится. Полчища каких‑то существ. Я моргнул, и они исчезли.
По обеим сторонам Ворот горели факелы, от которых поднимался густой дым, и, когда мы подошли, я увидел, что луна стояла точно за аркой. Мы медленно двигались к ней. Она, казалось, занимала все небо. Мне захотелось, чтобы Чарли увидела ее.
– Посмотри, Чарли! Посмотри на луну!
Она открыла глаза. Лунный свет пропитывал все. Он плыл вокруг нас, как млечный сок. Я даже мог понюхать его. Жители подгоняли нас с прежней настойчивостью, лязгая кастрюлями и мисками.
Чарли становилась тяжелее по мере того, как мы приближались к Воротам духов. Моя больная рука горела, но я не имел права опустить ее. Дым от факелов сгустился около Ворот, и в этом мареве и грохоте мне снова начали чудиться странные фигуры позади крестьян. Более того, я вдруг разглядел высокие постройки с переходами и лестницами из бамбука, по ним кто‑то ходил, взбирался и спускался, не обращая на нас никакого внимания. Другие, наоборот, внимательно следили за происходящим. Одно такое существо, серого цвета, вытянуло губы трубочкой и дунуло мне в ухо. Некоторые пытались повиснуть на Чарли, подбегали погладить мою больную руку, и чем ближе мы подходили, тем больше их собиралось.
Это видение длилось считанные секунды, и я бы остановился, если бы не грохот подгонявший меня толпы. Лязг кастрюль держал духов на расстоянии, позволяя нам двигаться вперед. Когда мы наконец, пошатываясь, прошли Ворота, это вызвало неописуемый восторг крестьян. Они побросали свои кастрюли и начали хлопать в ладоши, свистеть и кричать. А потом запели.
– Ты как? – спросил я Чарли. Она дрожала.
– Мне холодно, папа.
Мне казалось, что у меня сердце разорвется. Я отпустил ее, она соскользнула на землю. Кто‑то укрыл ей плечи одеялом, другая пара рук подала миску с каким‑то варевом, и она начала пить его маленькими глотками и закашлялась. Подняв глаза, я увидел лунный диск, влажный от серебристого сока. Будто он только что родился. И я почувствовал необыкновенное облегчение. Укачивая Чарли, прижимая ее к себе, я заметил языки пламени, взметнувшиеся в темноте за спиной. Это была наша хижина. Ее подожгли, и она горела.
Обратного пути не было.
Жители зажгли костры и стали танцевать вокруг нас, обняв друг друга за плечи, громко напевая и ритмично раскачиваясь.
Начинался праздник.
Кьем вошел в круг. На его лице сияла счастливая улыбка, он руководил происходящим, явно очень довольный тем, как все прошло. Он снял с шеи медвежонка Руперта и вложил его в руки Чарли. Повелитель Луны возвращал ей душу.
Мик вытащил бутылку, которую дал нам Джек, и я сделал большой глоток. Виски разлилось теплом у меня внутри. Если в воздухе и были демоны, глоток шотландского виски рассеял их. Я даже вылил немного на повязку.
– Дай‑ка мне тоже, – попросил Фил, взял у меня бутылку и основательно приложился.
Деревенские ребятишки повесили венки на шею Чарли, затем мне, потом Мику и Филу. Пение продолжалось. Несколько мужчин выстроились в очередь угоститься из нашей бутылки. Я был доволен, что празднество будет продолжаться всю ночь. Мы вытащили Чарли из ее клетки. Я обнял ее. – С тобой все в порядке? Правда?
– Да, все прошло.
Я смотрел на танцующих, чьи лица мягко освещались светом костров. Мне нравилось радостное возбуждение детей, которые наравне со всеми участвовали во всех этих странных ритуалах. Мне нравился аромат воздуха, струившегося с маковых полей и из джунглей. Я посмотрел на луну и на мгновение оказался охвачен безмерным счастьем. С моих губ вполне могла сойти языческая хвала. Даже в этом странном, чуждом месте царили свои высшие законы порядка. Мир становился цельным.
Я поднес к губам бутылку и огляделся.
– Где Мик? – спросил я у Фила. – Ты видел Мика?
– Нет, – ответил Фил.
Я поднялся на ноги. Мика не было видно в толпе. Он исчез.

37

Участники празднества танцевали вокруг костров, топая по красной земле. Они громко пели, их голоса далеко разносились в свежем ночном воздухе. Некоторые мужчины достали бутылки с самогоном и явно собирались напиться. Они себя особо не ограничивали, а я, хоть и притворялся, что пью наравне со всеми, должен был сохранять ясную голову. Через час объявился Мик и с ним Пу. Мик был потный, измазанный красной пылью.
– Пора идти, – сказал он.
Меня терзали сомнения. Я не верил Пу, боялся, что он нас предаст, ждал, что вот‑вот появится Джек со своей сумасшедшей улыбкой. Но, так или иначе, нам нужно было трогаться в путь. Мик предложил, чтобы мы уходили по одному и встретились на тропе за окраиной деревни. Тут Чарли вздумала попрощаться с Набао.
– Ни в коем случае, – прошептал я. – Не говори ей, что мы уходим.
– Я должна, – сказала Чарли. – Я не могу вот так исчезнуть и не проститься с ней.
– Мы на пару минут, – сказал я остальным. – Ждите нас на тропе.
Набао сидела на пороге своей хижины и курила свою длиннющую трубку. В празднике она не участвовала. Увидев нас, она встала и протянула руки к Чарли. Она будто чувствовала, что мы уходим. Чарли обняла ее, и я увидел, как старуха чуть не заплакала. Она зачем‑то ушла в хижину и вернулась со своими пластмассовыми часами в целлофановом пакете, что‑то быстро сказала и сунула часы Чарли. Это был прощальный подарок. Самое ценное, что у нее было.
Чарли наотрез отказалась от подарка и произнесла довольно длинную фразу. Набао, кажется, ее поняла.
– Папа, дай мне свои часы. Я сказала ей, что каждый день в полдень буду смотреть, который час, и вспоминать о ней.
Я отдал ей свои часы, и Чарли надела их. На глазах у нее были слезы. Я взял старуху за руку и поцеловал ее. На ее лице ничего не отразилось.
– Пошли, Чарли, – сказал я, и мы шагнули в темноту. Мик и Пу ждали нас на тропе. Прежде чем поджечь нашу хижину, участники празднества вытащили из нее все пожитки, и Пу собрал их для нас.
– Где Фил? – спросил я.
– Ждем, – ответил Мик.
– О господи!
Я помчался назад в деревню и там увидел Фила, который сидел и спокойно наблюдал за ликующей толпой.
– Фил, мы тебя потеряли!
– Я не пойду, – ответил Фил.
– Что?
– Не пойду. Не могу уйти.
Только этого не хватало. Я сел на корточки рядом с ним и взял его лицо в ладони.
– Фил, я прошу прощения за все, чем тебя обидел.
– Это абсолютно ни при чем. Никакого отношения к делу.
– Фил, прости меня за все последние двадцать пять лет. Мне жаль, что я оказался таким скверным отцом. А потом, я ведь помню, я ударил тебя, прости, пожалуйста.
Фил покачал головой:
– О чем ты? Не смотри на меня так! Я в своем уме, я нормально соображаю. Просто я подумал, что лучше уж мне здесь искупить свой грех. Я бы мог помочь беженцам. Мне обязательно надо искупить грех.
– Фил, я не знаю, о чем ты говоришь, но если ты пойдешь с нами, обещаю целый год ходить с тобой в церковь по воскресеньям. Я не могу тебя здесь бросить. Чарли взять, а тебя оставить? Ты что, с ума сошел?
К нам подбежал Мик.
– Что тут у вас происходит?
– Он говорит, что не пойдет.
– Что за семейка?! – закричал Мик. – Что я тут с вами делаю? Фил, если ты сейчас не встанешь, как мы дотащим Чарли? У твоего отца только одна рука здоровая.
Фил посмотрел на Мика. Лунный свет искрился в его зрачках.
– Фил, я очень тебя люблю, – сказал я. – Если ты остаешься, мне придется остаться с тобой.
Фил не успел ответить.
– Все, с меня хватит. – Мик ринулся к нему, схватил под руки и перекинул через свое плечо. Когда Мик бежал с ним в кусты, я слышал, как Фил что‑то бормотал. Я оглянулся: не видел ли нас кто? Но крестьяне увлеченно накачивались спиртным и косели все больше.
Когда я догнал остальных, дело было уже улажено. Фил шел с нами.
– Брать вещи, брать! – зашипел на нас Пу в страшном волнении.
Чарли хотела открыть рюкзак и уложить своего Руперта. Когда она начала копаться с завязками, Пу чуть с ума не сошел.
– Нет время! – застонал он. – Я так не ходить! Нет время!
– Ладно, – сказал я. – Бери рюкзак, пошли.
Мы взвалили рюкзаки на плечи и почти побежали по залитой лунным светом тропинке. Чарли была слишком слаба, поэтому Мик тащил ее на плече, потом его сменил Фил. Я замыкал строй.
Мы оставили позади уже несколько сот метров, когда меня стало одолевать дурное предчувствие. В этой местности было что‑то до боли знакомое. Сперва я держал эти наблюдения при себе. Мик, тащивший Чарли, повернулся и глянул на меня. Он тоже узнал тропинку. Я не мог понять, догадался Фил или нет: он шел с опущенной головой. В той стороне, куда мы так отчаянно бежали, была могила. У меня засосало под ложечкой.
Я остановился, и за мной все остальные.
– Почему стоять? – зашептал Пу. – Надо быстро‑быстро.
Я не мог ничего сказать. Пу был рядом. Но я чувствовал, что нас ведут прямиком на место, где мы закопали паренька. Я живо представил свежие, залитые лунным светом ямы, приготовленные специально для нас.
– Пошли, Дэнни, – сказал Мик спокойно, но твердо.
Я пытался намекнуть ему на свои подозрения, но он отвернулся и двинулся дальше, придерживая Чарли на плече. Я пошел следом. Это было мучительно. Я своими руками вытащил Чарли и Фила из безопасной деревни в дикие джунгли. До меня вдруг дошло, куда делся Бен, который пришел сюда вместе с Чарли.
Пу вел нас вперед, и я не мог ничего придумать. Бандиты Джека могли выскочить из‑за любого куста. Мне казалось, я слышу шорох их шагов.
Фил отстал и поравнялся со мной.
– Ты видишь, куда он нас ведет?
– Да.
– Я не могу туда идти. Честно, не могу.
– Это, должно быть, совпадение, Фил. Пошли.
Мы дошли до могилы, Пу замедлил шаг и завозился со своим ремнем. Фил украдкой бросил взгляд в джунгли. За могильным холмиком в тени шевельнулась тень. Нет. Похоже, какой‑то зверь.
Мы прошли это место и свернули узкой тропинкой вниз к оврагу. Мы уже тяжело дышали, устало пробираясь по крутому склону, а гигантская луна заливала белесым светом джунгли. Я оступился и соскользнул с тропы, но Фил успел схватить меня за рубашку и вытащить.
Примерно через полчаса я услышал снизу шум несущейся воды. Мы добрались до реки.
Бамбуковый плот ждал нас. Он походил на тот, на котором я, Мик и Фил путешествовали с Бханом и Кокосом, и был оснащен прочной треногой для поклажи. Пу занялся рюкзаками, привязал их к треноге. Я беспокойно оглянулся. Мне все казалось, что Джек близко.
Быстрая речная рябь казалась под лунным светом струящимся мятым шелком. В джунглях стояла тишина.
– Пока все идет неплохо, – сказал мне Мик.
– А плот выдержит нас всех?
– Похоже, да.
– Сапог, сапог! – скомандовал Пу, закрепив рюкзаки. Мы сняли ботинки, и он привязал их шнурками к треноге.
– Мы ехать!
Для каждого был приготовлен шест. Пу велел Мику стать сзади. Чарли устроилась между мной и Пу, а Фил перед Миком. Мы оттолкнулись и скользнули в зеленую, как яшма, реку. Быстрое течение подхватило и понесло нас. Река была здесь быстрее, чем в тот раз, когда мы плыли с Кокосом и Бханом, шире и меньше загромождена препятствиями. Пу показывал влево или вправо, когда хотел, чтобы мы сдали в сторону, или же сам правил спереди.
– Долго нам плыть?
– Пять, шесть часа, – ответил он.
Это немало, когда приходится стоять на плоту, с ногами в холодной, кишащей змеями воде, но я чувствовал подъем настроения просто от движения и огромное облегчение от того, что деревня осталась позади. Кроме того, все пассажиры были на месте, но я, конечно, отдавал себе отчет, что мы уязвимы, как соломинка, плывущая по течению.
Река продолжала нести нас в хорошем темпе, и плотом было удивительно легко управлять. Пу отталкивался шестом от речного дна. Временами он поднимал руку, показывая, что нужна наша помощь.
Очень скоро Чарли устала стоять. Ей не оставалось ничего другого, как встать на колени, ухватившись за треногу. Изумрудная река извивалась сквозь нескончаемые мили призрачных темных джунглей, и нас окружала тишина. По обеим сторонам реки на крутых берегах высоко поднимались кроны тонких деревьев. Туман оседал на листьях. Мы видели стадо буйволов на мелководье. Наш плот миновал крохотные поселки, в которых не было заметно никакого движения, жители спали, так что мы вполне могли сойти за персонажей их снов.
Местами приходилось вести плот между гладкими белыми валунами. На быстринах бамбуковый остов тревожно скрипел, но плот выдержал. Два часа мы плыли в полной тишине, завороженные незнакомым великолепием лунной реки. Затем чуть не сели на камни. Без предупреждения Пу прыгнул в воду и стал выталкивать плот с быстрины. Нам с Миком пришлось тоже залезть в воду и помочь ему. В конце концов все вымокли, то проводя, то подталкивая плот между валунами. Это препятствие вывело нас из транса, в который мы погрузились, поддавшись чарам реки. Наравне со всеми старалась быть полезной и Чарли. С берега, из темноты, раздалось недовольное фырканье буйволов, когда мы проплывали мимо.
Ниже по течению мы начали двигаться немного медленнее. Я опустил в воду шест и услышал слабый всхлип за спиной. Я повернулся: Фил сидел на корточках и плакал.
– Фил! – Я отложил шест. – В чем дело, Фил?
Он покачал головой. Я взглянул на Мика, но он, отталкиваясь шестом, вглядывался в берег. Я сел на корточки рядом с Филом и взял его за руку. Он плакал.
– Я в аду, папа. Вы вернетесь домой, а со мной что? Я в аду. На мне кровь.
Тут до меня дошло. Как я мог не понять этого раньше? Как я мог оказаться таким тупицей? В тот раз еще, когда он мучился на маковом поле. Я посмотрел на Мика, и он, поняв, что я сам догадался, еле заметно кивнул.
– О господи, – воскликнул я. – Боже мой, Фил! Я ведь понятия не имел!
Пу тревожно вскрикнул. Мы приближались к новой стремнине, и внезапно все перестали работать шестами. Я встал, поднял свой шест, окунул его в воду и, несмотря на боль в руке, с силой оттолкнулся. А потом все вместе. Мы проскочили между гладкими валунами по кривой, и, когда я оглянулся, Фил был снова на ногах, решительно упираясь шестом.
Через какое‑то время мы увидели еще одну деревню, на берегу лежал десяток вытащенных на сушу плотов и два местных жителя сидели у небольшого костра. Они в изумлении уставились на нас, но Пу не стал с ними разговаривать.
– Мон, – прошептал он, когда мы проплывали мимо поселка.
Меня заинтересовало, все ли люди на этой реке находятся под контролем Джека.
– У них есть телефоны? – спросил я. Пу рассмеялся:
– Ууу! Нет селефон для мон!
Теперь он выглядел более спокойным. Чем большее расстояние отделяло нас от Джека, тем больше я верил в наш успех; но окончательно успокоюсь я по крайней мере не раньше Чиангмая. Плавание, казалось, будет бесконечным, а состояние наших нервов превращало его в утомительное занятие. Часов через пять небо начало белеть, и вот мы уже плыли в предрассветном тумане.
Нам стали встречаться отдельные местные жители, торопившиеся по своим делам. Береговая жизнь набирала обороты. Местные улыбались или удивленно смотрели на нас, а чаще всего не обращали внимания. Джунгли впереди стали покрываться розовым румянцем, а вскоре взошло солнце, залившее реку красным светом.
Дальше вниз по течению активности стало еще больше. Мы проплыли мимо палаток военного лагеря. Пу сразу напрягся. Один вооруженный солдат стоял на берегу реки, наблюдая, как мы приближаемся к нему. Он прокричал что‑то, и туман заглушил его слова, которые, как плоский камешек, скользнули над водой.
– Плохо! – Пу стал править к берегу. – Вы сказать ему я проводник турист, – сказал он через плечо.
– Почему?
– Он человек Джек. Джек платить армия здесь. Армия есть селефона.
Мы толкнулись плотом в берег, довольные уже тем, что по крайней мере можно размять ноги. Солдат выглядел озадаченным. Его товарищи разбивали невдалеке еще одну палатку, при этом они, по‑видимому, заинтересовались нами гораздо меньше. Он задал Пу массу вопросов, и тот отвечал односложно.
Солдат повернулся к нам:
– Что вы здесь делать?
– Путешествуем, – ответил я жизнерадостно. – Туристы.
– Путешествуй? Нет путешествуй! Здесь нет путешествуй!
– Есть, – возразил я. – Лучший маршрут в Таиланде! Никаких туристов! Красота!
Солдат рявкнул на Пу, который постоянно отводил взгляд.
– Нет маршрут! – повторил он мне.
Тут я вспомнил, что у меня в бумажнике был квиток, выписанный агентством «Панда Трэвел». Я очень театрально все разыграл, когда вынул квитанцию и показал ее солдату, как будто это было мандатом, подписанным королем Сиама.
– «Панда Трэвел!» – торжественно произнес я. Он явно не умел читать по‑английски, но делал вид, что умеет: щурился, разглядывал печать и проверил адрес в Чиангмае, который был вписан по‑тайски.
– Чиангмай! – вставил я бойко.
– Чиангмай?
– Да, Чиангмай. «Панда Трэвел».
– «Панда Трэвел»?
– Да, – сказал я. Было интересно, сколько времени мы сможем повторять друг за другом.
– Спроси его, – предложил Мик Пу, – не продаст ли он нам парочку сигарет.
Пу спросил, и солдат рассмеялся. Он вытащил пачку местной марки, и Мик протянул ему банкноту. Чарли, Мик и я взяли каждый по штучке и выкурили, изобразив – возможно, слегка преувеличенно – наше блаженство, как будто солдат только что спас нам жизнь. Солдат снова рассмеялся. Мик купил у него пачку, и солдат тщательно припрятал деньги.
Однако он был не вполне удовлетворен. Он чувствовал подвох, но не мог нас раскусить. Мы, безусловно, были похожи на группу туристов: четверо людей с Запада и тайский проводник. И тем не менее даже я чувствовал, что‑то с нами не так, а понять, в чем дело, не мог. Солдат вернул мне мою квитанцию от «Панда Трэвел» и пошел к плоту. Он начал возиться с завязками на нашей поклаже. Потом ему это надоело, и он снова повернулся ко мне. Я все еще курил.
– «Панда Трэвел»?
– Да, «Панда Трэвел».
Я изо всех сил старался сохранять беспечный вид. Поскольку я стоял у самой воды, мой взгляд случайно упал на реку. В розоватом утреннем свете я увидел в воде свое отражение. На меня таращилась изможденная физиономия с дикими безумными глазами. Это был человек, доведенный до последней степени отчаяния, – одним словом, до ручки.
Еле заметным жестом солдат нас отпустил. Пу осторожно спихнул плот обратно в воду, и мы наигранно беззаботно оттолкнулись от берега. Солдат глядел нам вслед, пока мы не скрылись за речным поворотом.
– Он свяжется с Джеком? – спросил я Пу.
– Может, да. Может, нет. Плыви.
Примерно через час Пу ловко подвел плот к берегу. Под деревьями нас ждал таец, неторопливо куривший сигарету с бесстрастным выражением лица.
Я заметил джип на обочине проселка. Выше по склону. Пока мы надевали обувь, таец помог Пу отвязать поклажу, и они вдвоем снесли рюкзаки к джипу. Затем Пу вернулся к плоту и столкнул его в реку. Плот качнулся и поплыл, но уже без нас.
Пу сидел на переднем сиденье, рядом с водителем и вещами, а мы вчетвером сзади, стараясь не смотреть друг на друга и еще не веря, что нам это удалось. Торжествовать раньше времени значит испытывать судьбу. Джип подпрыгивал и трясся по пыльной дороге, а через час мы выехали на шоссе, и машина пошла нормальным ходом.
Перед Чиангмаем мы притормозили и ждали, пока Пу договаривался с водителем грузовика, чтобы тот отвез нас в город. В конце концов мы залезли в кузов.
– Вы мне платить за работа, – сказал Пу серьезным тоном.
– Без вопросов, – ответил Мик. Он вытащил пачку банкнот и протянул деньги Пу. Тот взялся за рюкзаки и перекинул их к нам.
– Ууу! Пока, прощай! – ухмыльнулся Пу. Он вскочил в желтый джип и укатил тем же путем, каким мы сюда прибыли.
Грузовик повез нас окраинами Чиангмая. Солнце стояло высоко, начинало ощутимо припекать, и мы уже начинали скучать по прохладе джунглей. Мик раздал сигареты, и мы закурили.
– Эти рюкзаки… – начал Фил.
– Что такое?
– Они какие‑то легкие.
Мы посмотрели на рюкзаки, расстегнули, и, хотя они были набиты нашей одеждой и нашими вещами, Фил был прав.
– У меня был тяжеленный рюкзак, – сказала Чарли.
Мик затянулся, выпустил дым по ветру на тарахтящего следом за грузовиком моторикшу и повернулся к нам.
– Нас подставили, – произнес он.

38

Нас действительно подставили. Позже мы подсчитали, что у каждого в рюкзаке было по пять килограммов, не меньше, первосортного морфина, который мы благополучно доставили в Чиангмай под самым носом у тайской армии. Конечно, идея использовать нас в трафике могла прийти в голову Пу, но почему‑то за ним мне мерещилась тень Джека.
Джек позаботился о том, чтобы Пу рассказал нам о своем отъезде, прекрасно понимая, что мы постараемся найти проводника в деревне, как только Чарли избавится от своего недуга. Он знал, что у нас есть все шансы проскочить армейские патрули в нижнем течении реки. Несомненно, будь тот солдат более дотошным, нас бы поймали.
И сидели бы мы в чиангмайской тюрьме, надеясь на помощь Бразье‑Армстронга, и все завертелось бы по новой. Джек отмазал бы своего помощника, а про нас, наверное, и вспоминать не стал бы.
Расскажи мы правду, нам бы никто не поверил.
Партия морфина, которую мы провезли вниз по реке, потянула бы в Чиангмае больше, чем на двадцать тысяч долларов, а на улицах Лондона или Нью‑Йорка на ней можно было сделать около двадцати пяти миллионов баксов. Так мы превратились в контрабандистов, однако один из нас нес на себе вину гораздо более тяжкого преступления.
В ожидании самолета на Бангкок нам предстояло провести ночь в Чиангмае. Мы вернулись в наш отель, забрали чемоданы и сняли два двуспальных номера. Я не мог успокоиться, пока мы не окажемся в Лондоне. Чарли надо было показать врачу, но с этим приходилось подождать. Я решил остаться в номере Фила. Мик обещал присмотреть за Чарли, хотя большую часть времени мы все равно проводили вместе и из отеля не выходили.
Оставалось только гадать, что сделал бы Джек, найди он труп племянника до нашего отлета из Чиангмая. Если бы он пожелал расправиться с нами, нас могли бы убить еще на реке. Но изменилось бы его отношение, если бы он узнал, что мы убили его племянника? Я искренне надеялся, что он успеет перевести свое партизанское хозяйство в другой район до того, как случайно откроется страшная правда.
Организовать наш вылет оказалось нелегко. Я провел несколько тревожных часов на телефоне, пытаясь забронировать билеты. В конце концов мы обменяли наши билеты на прямой рейс Чиангмай – лондонский Хитроу, через Бангкок.

– Ты мне расскажешь об этом? – спросил я Фила, когда мы остались одни.
Он был бледен. Осторожно опустившись на край кровати, Фил положил руки на колени и уставился в стену.
Я попробовал еще раз:
– Тебе станет легче, Фил. Вот увидишь. Тебе надо поделиться.
– Ха!
– Что такое?
– Странно слышать это от тебя.
Я знал, что он благодарности от меня не ждет, но мне нужно было это сказать:
– Подозреваю, что я обязан тебе больше, чем когда‑нибудь могу выразить словами.
– Все произошло почти мгновенно, – начал он бесстрастным голосом. – Когда ты выходил той ночью, мы, разумеется, пошли за тобой. Он выбил у тебя из руки нож, ударил, и ты потерял сознание. Совершенно. Просто лежал ничком в пыли. Он поднял твою голову за волосы и поднес нож. А я ему твоим ножом шею успел перерезать раньше, чем он тебе. Знаешь, как топор застревает в доске? Дергаешь, не вынуть?… Я так и не смог вытащить лезвие из его шеи, а он вскочил, споткнулся и ударился лицом о ступеньки. Уж лучше бы он поскорее умер, но он долго умирал. И кричать не мог – у него нож в горле был… Я не знал, что делать. Меня трясло и до сих пор трясет. Мик затащил его под хижину. Потом тебя отнес на циновку. Потом вернулся за мной. Он и порядок навел, прежде чем ты пришел в себя. Вот и все.
Хотя Фил сказал, что это всё, это была неправда. Теперь я понимал, что он имел в виду, когда говорил про ад. Он нарушил шестую заповедь – «не убий», выполняя пятую – «почитай отца своего», не по вере, а по зову крови и сложившихся обстоятельств.
Он внушал мне трепет.
Для Фила все это наше приключение обернулось не «Путем паломника» по ухабистой дороге соблазнов к вечному блаженству спасения, а отвесным нескончаемым падением в ад. Церковный староста за считанные минуты превратился в сознательного убийцу. Как он выберется из ада? Я даже не знал, это вообще реально? Если б я мог взять на свою душу его грех, я бы сделал это не раздумывая.
Но так не бывает.
– Я могу для тебя хоть что‑нибудь сделать?
– Нет, папа. Ничего.
Мне хотелось плакать. Мой маленький мальчик, теперь я и тебя потерял. И ничего невозможно исправить. Я даже сказал Богу, в которого я не верю: ты же видел, как все случилось? Ты же не можешь его за это карать? Фил поставил кровные узы выше своих самых глубоких религиозных убеждений.
Если ты Бог, чего же здесь не понять?

Хотя побег из деревни и вымотал нас, мы были так взвинчены, что не могли уснуть. Мы с Миком и Чарли пили много, но не хмелели. Сидели в номере, курили, вздыхали. Говорили, но больше о пустяках и, чуть что, поглядывали на запертую дверь.
Так продолжалось, пока меня все это не достало, и я сказал Филу:
– Но почему, ради всего святого, ты не мог рассказать мне о том, что случилось? Почему ты мне не рассказал? Тогда я, возможно, понял бы, по крайней мере, почему ты так себя вел.
Мик ответил вместо него:
– Он защищал тебя.
– Защищал меня? Да он просто с ума сходил! Сходил с ума!
– Дэнни, – тихо сказал Мик. – Правда, у Фила была пара сомнительных моментов. Но с ума сходил ты.
Я вспомнил о духах, которых видел в деревне. Вспомнил про опиум, паранойю.
– Я?
– Да, ты. За Фила мы не боялись
– Главное, что выводило Фила из себя, – добавила Чарли, – он боялся, что, случись что, мы не сможем с тобой справиться.

Уже в бангкокском аэропорту Чарли сняла с себя амулет и вернула Мику.
– Мне он, правда, очень нравится, – сказала она, – но я хотела бы, чтобы он был у тебя.
Мик не взял.
– Почему?
– Давай договоримся, – сказал он, глотнув пива, – что ты вернешь его мне, как только примешься за старое.
Чарли поджала губы и наморщила лоб.
– Погоди отвечать, – продолжил Мик. – Подумай, неужели после всего, что случилось, я не заслужил права знать, придет тот день или нет, а если придет, то когда? Если не согласна, так и быть, можешь вернуть мне амулет.
– Насколько сильно ты пристрастилась? – спросил я. Я вообще понятия не имел о ее состоянии.
Чарли посмотрела на меня и надела амулет себе на шею. Я был готов обнять Мика.
Но сделки на том не закончились. Фил повернулся ко мне и сказал:
– Ты дал мне слово там, в джунглях. – Да?
– Да. Ты сказал, что будешь ходить со мной в церковь по воскресеньям. Целый год!
Я задумался. Конечно, я мог напомнить Филу, как Мик взвалил его на плечи и утащил из деревни, но сдержался.
– Ладно, буду ходить.
Фил выпятил губу, а потом фыркнул с явным удовлетворением. Он даже выпил со мной пива, чтобы скрепить договор.
Насчет зависти он был прав. Теперь я это усвоил. Я этим их всех разогнал: Шейлу, Фила, Чарли.
Детям, как я теперь понимал, пришлось уехать туда, куда я не мог за ними пробраться. А если и пробирался, то был вынужден играть по их правилам.
Я отправился за дочкой в джунгли. Почему бы не пойти за сыном в евангелическую церковь?
Не для того, чтобы вернуть его, – такая цель больше не стояла, а просто чтобы сказать: я здесь. С помощью Мика мне удалось выудить из него ответное обещание навещать нас раз в неделю.
Из аэропорта мы позвонили Шейле. Чарли и Фил разговаривали с ней по очереди. Потом и я поговорил немного. Мы говорили так, будто возвращаемся домой из отпуска.
– А ты? – спросила Шейла.
– Что я?
– Ты понимаешь?
– Да, понимаю. Нам нужно о многом поговорить, Шейла. Всем нам.
В воздухе, где‑то между Бангкоком и Лондоном, пока Чарли спала рядом со мной, я тоже начал клевать носом. Мне снилось, что я плыву по зеленой реке на плоту, сделанном из частей нашего самолета.

39

Кажется, что это было совсем недавно. Цветок лотоса, распустившийся в свой срок под утренним солнцем. И жизнь, прожитая в другом воплощении.
Чарли дремлет, положив голову на мое плечо, рядом – плюшевый медвежонок. Ее волосы слегка колышатся от мягкого дуновения вентилятора. Одна рука лежит на коленях, другая закинута над головой, будто указывает вверх. Она снова приняла свою позу полета, ту, на которую я часами смотрел, когда она лежала в детской кроватке. На шее у нее висит амулет. Думаю, жертва Фила будет влиять на ее карму в большей степени, чем на его собственную.
Карма. Теперь я разговариваю как хиппи или как буддист? Я даже не знаю толком, что такое буддист, и вряд ли могу так себя называть. Меня не очень волнуют религиозные убеждения. Религия – это наркотик, такой же как виски или телек. Только цветом отличается.
Но я верю в духов и привидения. Потому что понял их суть. Они не с того света к нам приходят. Они живут среди нас, сидят у нас на плечах, на правой или левой руке. Мы их сами порождаем своими поступками. За мной постоянно бегал один мелкий дух. Разве что за рукав меня не тянул в тот день на маковом поле, пока я его не узнал. Этот дух пытался убедить меня, что я лишен сердца.
Фил сидит передо мной рядом с Миком. Я собираюсь сдержать слово и буду ходить в церковь каждое воскресенье целый год, несмотря ни на что. Даже если будет жутко. А конечно, будет неописуемо жутко. Но я буду ходить через эту жуть, потому что так я смогу вернуться к Филу, и если это каким‑то образом облегчит его страдания, я не отступлю. Я даже свои чайные пакетики захвачу.

Ну а Мик, что мне о нем сказать? Человек, который пойдет с тобой в джунгли; человек, который в одночасье предоставит в твое распоряжение все свои средства. Перед ним я тоже испытываю трепет. Любой его поступок был совершенно безукоризнен. Великан, сражающийся на моей стороне. Но он изменился. В самолете я ни разу не заметил, чтобы он валял дурака или пукал. Изменение внешнее и, как я подозреваю, временное.
Я думаю о том, что сказала мне Чарли, и вижу, что желание Мика быть нужным мне ничем не отличается от моего желания быть нужным своим детям. Просто у него это лучше получается, чем у меня. Своими поступками он открыл для меня качества щедрости и доброты, об отсутствии которых в себе я до сих пор сожалею, – и подарил мне возможность называть его своим другом.
В следующий раз, когда у меня случится какая‑нибудь беда, я скажу об этом ему первому.
Потому что я прошел долгий путь. Такой же, если не дольше, как любой из них. Все это время я думал о Чарли как о ребенке и никогда о ней как о женщине. И все это время я старался ее защитить, а в конечном счете Фил поплатился всем, чтобы защитить меня. Это довольно унизительно – понимать, как многому тебя могут научить собственные дети.
Я был самолюбивым мальчишкой, который корчил из себя мужчину. Я был слепым отцом и не чувствовал, как изменчивы желания близких мне людей. Ведь они росли. Тогда я не знал того, что знаю сейчас. Не знал, что отдавать следует все. Что сердце дано человеку для раздачи густой, искрящейся, золотистой любви детям и что никогда не следует спрашивать, в какую трубку они забивают твою любовь, под какой луной курят, что они вообще с ней делают.
Я помню, как родился Фил. В первые дни, когда я всюду с гордостью его показывал и придурковатая отцовская улыбка не сходила с моего лица, ко мне подошла язвительная старушка и сказала: «Однажды он разобьет вам сердце».
Разобьет сердце? Жаль, я не знал тогда того, что знаю сейчас. Дети разбивают сердца своих родителей ежедневно. Стоит тебе только взглянуть на них и твое сердце распадается на части. Они его разрывают. А затем собирают вновь жестом, улыбкой, взглядом лишь только для того, чтобы снова можно было его разбить. И все по пустякам.
Вот что значит быть отцом. Даю определение: отец – это человек с разбитым сердцем и порезанной рукой. И это абсолютно нормально.
Пока твое сердце разбивают от нечего делать, нужно быть осторожным и не ожесточиться. Потому что случись это, и ты навсегда потеряешь возможность спасения, которая была тебе дарована в момент отцовства. Я позволил этому случиться. Больше не позволю. Я перестал судить своих детей за то, что они выросли такими, какие есть. Моя дочь наркоманка. Я пытаюсь помочь. Мой сын религиозный фанатик. Ну и что? Я не должен ненавидеть в них то, чем они отличаются от меня.
Я чувствую, что скоро будет посадка, иду в туалет, защелкиваю за собой дверь и даю волю слезам.
Я вернул себе семью. Может быть, не так, как я это себе представлял, но они здесь, со мной. Филу предстоит долгий путь к искуплению, но, по крайней мере, теперь он позволит мне быть рядом с ним. Чарли тоже предстоит потрудиться, и мне кажется, что результата она добьется сама. Или не добьется. Не знаю, от меня это не зависит. Но – и это важно – у нее теперь есть амулет Мика. И пока она его не сняла, не все потеряно.
Я возвращаюсь в кресло, зажигается сигнал пристегнуть ремни, свет становится приглушенным, давление меняется, и мы начинаем снижаться в наше туманное будущее. Я осторожно толкаю Чарли и говорю ей, чтобы она пристегнула ремень. И только после посадки, под лязг отстегиваемых по всему салону пряжек ремней безопасности, Мик оборачивается ко мне со своего кресла.
Он подмигивает и долго не разжимает век.
– Ну вот мы и дома, – говорит он.